Совет, данный Дубравой, долго выручал княжича. Печатный пряник али драгоценные серёжки – ключ к сердцу самой неприступной красавицы. Вот вроде и робеет, стоит позвать её на сеновал, а надень на запястье наруч с каменьями – и сама задирает юбку.
Чернавка стоила всего-то серебруху. Влас тогда швырнул монету на пол и приказал:
– Раздевайся.
Девка, не моргнув и глазом, подобрала денежку и скинула понёву.
– Дальше раздевайся.
Дождавшись, пока на ней не останется ни лоскутка ткани, Влас велел:
– А теперь становись на четвереньки.
Чернавка выполнила и это. Ещё и поторопила:
– Княжич, у меня там, не ровён час, тесто перебродит. Давай уже к делу!
Прикасаться к ней Влас не стал. Побрезговал. Но одному чернавка всё ж его научила: любую бабу можно купить. Надобно лишь предложить хорошую цену.
Когда-то давно Тур так купил его мать – закидал золотом, ввёл в княжий терем. Много после Влас и сам покупал так любовь. Но пришёл срок, когда платить стало нечем. Нынче у Власа не осталось ничего. Да и имелось ли когда? Может, он всегда был так же беден, как сейчас, умирая посреди степи, просто этого не замечал?
Теперь не то что женщину или друга, глоток воды купить не за что. Только просить, как побитая собачонка…
– Воды… – прохрипел Влас, и конь замедлил ход.
– Очнулся!
Крапива полезла за бурдюком, шлях же плюнул на две стороны.
– Да сдохнэшь ты или нэт?!
– Только… – Влас и на коне пока удержаться не мог, зато бранные слова сами легли на язык. – Ты… первый…
Ему помогли умоститься в седле. Приходилось неуклюже хвататься за переднюю луку и лошадиную гриву, но всё ж сидя верхом Влас ощутил, что Тень снова отступила, не польстившись на его молитву.
Лишь в Мёртвых землях княжич узнал, как вкусна бывает вода. Лекарка прислонила горлышко к его губам, бережно придерживая голову. Прохладные пальцы касались колючей щетины на подбородке, задевали шрам, ими же и оставленный, но приносили не боль, как когда Влас пытался взять Крапиву силой, а облегчение.
– Осторожнее пей. Понемногу…
– Ещё я тебя спрашивал, – фыркнул Влас и тут же закашлялся.
– Я же упреждала…
Одеяло, коим раненого укутали при отъезде, Влас повязал на бёдра, но оно и срам толком не прикрывало, и не грело. От тела его исходил жар, лихорадка била княжича, но сам он того не замечал, опоённый зельями. Крапива тщилась отодвинуться, да некуда. Приходилось натягивать рукава на ладони и обнимать его за пояс, и Влас нет-нет, а прижимал её руку локтем.
– Что, – вроде как равнодушно спросил он, – станешь плакать, коли помру?
– Вот ещё!
– А зачем тогда спасала?
– Затем, что тебе ответ перед Маткой Свеей держать! Из-за тебя столько людей погибло!
Влас вздрогнул и глухо ответил:
– Не я убивал твоих односельчан, а этот вот.
Шатай укор услышал и в долгу не остался:
– Нэ попрячься твои воины, как трусливые пищухи, мы сражались бы с ними.
– А коль скоро их не было, резали беззащитных земледелов, – докончил за него княжич. – Что, лекарка, были ли среди погибших твои родные? Отец или, может, жених? Был у тебя жених?
Влас и сам не понял, откуда взялся последний вопрос. Однако ж стал ждать ответа, затаив дыхание. Спина напряглась, и княжич думал лишь о том, чтобы лекарка не заметила, как колотится его сердце. Но Крапива отвечать не стала. Вместо того зло бросила:
– Оба помолчали бы! От вас двоих только беды!
Глаза Шатая округлились, стали ровно плошки.
– Аэрдын! Чем я обидэл тэбя?
И таким по-детски невинным было его лицо, что Влас и сам поверил бы, что юнец не сражался в Тяпенках, а в стороне стоял. Вот только Крапива не обманулась.
– Влас сказал правду. Ты убивал тех, с кем рядом я жизнь прожила. И ты… ты ведь даже не запомнил никого из них, верно? Вы не трогаете женщин, и потому мните себя благородными. Но вы обычные головорезы! – Крапива говорила всё громче, пока, наконец, не сорвалась на крик. Видно, долго держала в себе эти речи. С тех самых пор, как запрыгнула к шляху в седло. – Дарко, Рыло, дед Перей… Ты узнал бы хоть кого-то из них, если б увидал? А ведь они все полегли от ваших мечей! А Холодок? Холодка помнишь? Он был красавцем. Любая девка мечтала о том, как сядет с ним на вечорках. Ты убил его, Шатай! Ты! На моих глазах! И ты его даже не запомнил, так?
Шатай стиснул поводья до побелевших костяшек. Он вперился взглядом в лошадиную башку и буркнул:
– Нэт, нэ запомнил.
– И теперь ты спрашиваешь, чем обидел меня? Ты?! Хулил Власа за то, что он пытался меня… – Голос Крапивы сорвался, но она через силу договорила: – За то, что он меня снасильничать хотел? Ну так ты не лучше! Княжич только хотел, а ты и твоё племя над нашей деревней надругались.
Шлях сидел в седле, как аршин проглотивши. Он не повернулся к девке и говорил будто сам для себя, не заботясь, расслышит ли кто. Говорил так, что даже Власа до костей пробрало.
