– Стрэпэт рассказывал, что дщери Рожаницы жэстоки. Я нэ вэрил. Но тэперь вижу, что это так. Ты молчала, аэрдын. Когда сэла на моего коня, когда выбрала сэбе в мужья. Когда поцеловала мэня пэред Кругом… Ты молчала о своей обидэ. Ты говоришь тэперь. Когда из-за моей глупости пострадал вождь, когда я освободил осуждённого раба, когда я всё бросил… Ты говоришь, что нэнавидишь мэня сэйчас, когда я прэдал ради тэбя своё плэмя. Если ты хотэла наказать мэня, аэрдын, ты наказала.
– Я не… – Травознайка осеклась, а Влас, сам того не желая, вступился за неё.
– Никто не обманывал тебя, шлях. Ты сам выбрал женщину заместо племени, сам седлал коня и сам сбежал с нами вместе. Девка всего-то хочет защитить родных.
Крапива взбеленилась пуще прежнего:
– А ты не прикидывайся, будто мы друзья! С тебя всё и началось! Не мог портки потуже затянуть, надо было тебе девку в поле повалять!
Кожа Власа там, где её покрыли ожоги, чуяла немногое. Как знать, может лишь потому он и остался жив? Сколько бы ни били его шляхи, добрая половина ран не причиняла мучений. Но когда Крапива переплела руки на его животе так сильно, что ещё немного и придушила бы, по телу побежали мурашки, а боль смешалась с наслаждением.
– Я просил прощения, – процедил Влас. – Звал тебя в терем, предлагал стать молодшей. Я тебя женою звал, дура!
От ярости лекарка едва могла молвить.
– Так вот что ты делал?! Не неволил меня, не пытался купить, как… корову! Это ты мне честь оказал, княжич, а я и не уразумела! Так слушай же! Лучше мне в омут с головой, чем за такого, как ты. Лучше сгинуть в степи, в пасти у дикого зверя, от жажды умереть! Но твоей женой я не назовусь, покуда Рожаница не спустится с небес и сама не соединит наши руки!
Много ран Влас получил за последние дни, но, что греха таить, эта далась тяжелее прочих. Он процедил сквозь стиснутые зубы:
– Всего-то!
И надолго замолчал.
Если и жила на свете девица, отличающаяся от той, что разбила княжичу сердце, как день от ночи, то звали её Крапива. Светлоокая, светловолосая, дурная… Она не ценила денег и драгоценных каменьев, не страшилась неизвестности, помогала даже тем, кого стоило бы лишить жизни. Таким, как Влас. Она путала мысли, сводила с ума и не понимала своей красоты.
Быть может, она не влюбится в шляха. Но и Власу не видать её ласки. Не возьмёт травознайка, боящаяся мужчин как огня, сама обжигающая их подобно пламени, за руку такого, как он. Он может сколь угодно крепко целовать Крапиву, она даже может ему отвечать… Но она никогда его не полюбит. Влас знал это, потому что и сам себя ненавидел.
***
Спустя всего-навсего половину ночи Крапива пожалела, что княжич оказался живуч. Выхлебав добрую часть их запаса воды, он решил, что достаточно здоров, и принялся командовать. Они с Шатаем непрестанно переругивались и, лекарка была в том уверена, непременно передрались бы, случись хоть одна остановка.
– Я родился в Мёртвых зэмлях! – возмущался Шатай. – Я знаю дорогу!
Влас же спорил:
– А я говорю, надо забирать южнее! Там мы шли, там был родник. А без воды мы всё одно подохнем!
– Нэ пришлось бы о том бэспокоиться, нэ выпей ты целый бурдюк!
– А кто виноват, что ты не догадался взять больше?
– У родника нас будут искать пэрвым дэлом!
– Не будут. Никто не подумает, что мы настолько идиоты.
И так повторялось снова и снова, пока не срывалась уже Крапива:
– Замолчите оба немедля! Эдак мы друг другу глотки перегрызём раньше, чем нас погоня настигнет! И это если она есть, та погоня…
– Есть. – Шатай гордо выпятил грудь, будто речь шла не о дикарях, спешащих по их души, а о добрых друзьях. – Дэти Мёртвых зэмэль нэ прощают предатэльства!
– Тебе-то почём знать? – фыркнул Влас. – Ты больше не часть племени.
Рассвет занимался у самого горизонта, пока ещё слишком робкий, чтобы озарить степь, но всё ж достаточно яркий, чтобы беглецы могли разглядеть друг друга.
Под глазами у Шатая залегли глубокие тени, хотя прежде он легко мог не спать несколько ночей к ряду. На лбу и подбородке его темнели свежие ссадины, соломенные волосы нещадно трепал ветер, но шлях не откидывал их с лица: ему не было никакого дела ни до них, ни до чего-либо ещё.
Крапива прильнула к спине княжича, слишком измождённая, чтобы мстить ему за былые обиды. От Власа шло тепло, и холодной степной ночью хотелось раствориться в этом жаре без остатка.
Сам же Влас, единственный из троицы, был полон сил. Вскоре после ссоры княжич принялся храбриться и барагозить, но лекарка подмечала и мертвецкую бледность, и опухшую горячую кожу вокруг ран. А всего хуже была неурочная резвость. Княжич вертелся в седле, хохотал и подначивал Шатая, норовил погладить травознайку по бедру и рассказывал о том, до чего хорошо живётся у него в тереме и как много она потеряла, отказавшись стать молодшей.
