– В Мёртвых землях случилось много, о чём я жалею. Но случилось и то, чего я сама хотела. Ни Шатай, ни Влас ни к чему не принуждали меня. И они оба мне мужья по благословению Рожаницы.
– Не защитило, стало быть, тебя проклятье…
Крапива одёрнула рукава, прикрывая травяной рисунок, но тут же, опомнившись, встрепенулась.
– То не проклятье, а дар. Кабы я не боялась всех вокруг, он и не жалил бы! Но ты научила меня, что кругом враги…
– Так враги и есть! Доченька… – Дола потянулась к ней обнять, но всё же не решилась. – Поверь матери, мать жизнь знает!
Крапива поджала губы.
– Да откуда бы тебе? Ты из Тяпенок ни разу-то не выезжала.
Тень легла на чело женщины.
– Выезжала. Раз… Глупая была. Молодая. Доверчивая… Вот как ты.
В глазах её задрожали слёзы. В тёмных глазах, частых для срединников. Такие же глаза были и у братьев, и схожие у отца. Одну лишь Крапиву Рожаница наградила синими очами да пшеничными волосами, редкими для их края…
– Матушка…
Дола прошептала:
– Влюбилась. Дура… В заезжего молодца. В седло – скок! – и была такова.
Слёзы покатились по морщинистым щекам. Рано Дола постарела, ох рано. Словно несла всю жизнь непосильную ношу. Крапива обмерла.
– И что же?
– Недалече отъехали. Аккурат до места, где он с друзьями ночлег устроил. Опосля-то я докумекала, отчего в деревню за снедью только одного послали, но тогда… Думала, везёт меня милый в богатый терем, а привёз в разбойный стан.
Сердце снова рвануло из груди измученной женщины. Крапива подорвалась за снадобьями, но Дола схватила её за запястье.
– Они меня три дня мучали. То один, то другой… А после бросили в том же лесу. Домой я… – Дола с трудом вытолкнула слова: – Вернулась уже на сносях.
Женский угол, такой тёплый и родной, осыпался пеплом. Ничего не осталось у аэрдын: ни неприступных стен, ни любящей семьи, ни идола рожаницы под потолком с тлеющей пред ним лучиной. Всё пропало. Да ничего и не было.
– Так вот отчего… Ты, верно, ненавидишь меня. А батька… Как же?
Хоть под пол бы провалиться, хоть улететь птичкой в окно, лишь бы не мучать больше мать с отцом… День за днём они видели синеглазую девку, день за днём вспоминали о случившемся.
И тогда Дола обняла её впервые за долгие годы. Прижала к груди крепко-крепко и сказала:
– Никогда, милая. Ни единого мига! Не было ненависти ни во мне, ни в отце. Да будут прокляты мои мучители, но ты… благословением Рожаницы стала! Одного я боялась с тех самых пор, как ты вошла в лета: что явится кто-то в наш дом, посадит тебя в седло и…
– И меня та же участь ждёт. Этого ты боялась. И я вместе с тобою…
И ведь сделалось! Жестоки бывают шутки богов, и Крапива села в седло к незнакомцу да отправилась в неведомые края.
– Матушка…
Не придумали люди тех слов, которыми могли бы обменяться женщины, а сказывать, сколько пролилось слёз, не дело. Лишь много позднее, утерев нос, Крапива воровато оглянулась на занавеску, за которой метался Деян, и спросила:
– А батюшка что же? Неужто не знает?
Усталое лицо Долы озарила улыбка, и словно тёплым дождём смыло с него прожитые в тревоге годы.
– Кому знать, как ни ему. Он от меня с того дня, как возвратилась, не отходил. А когда люди начали пальцем указывать, посватался.
– И чужое дитё растил?!
Дола поглядела через плечо дочери. Деян подкрался тихонько. Всегда-то он был тих и молчалив, предпочитая дела словам. Он осторожно отодвинул занавеску и подошёл к ним. Поцеловал в темя сперва одну. Опосля вторую.
– Чужого не растил, – сказал он. – Только своё.
***
Словно и не бывало времени, проведённого в Мёртвых землях. Того больше, Крапива как заново с семьёй знакомилась. До чего же радостно, провожая в поле, обнять отца, а младших братьев подхватить на руки да закружить! Сколь многое потеряла аэрдын из-за проклятья, и сколь много обрела благодаря дару!
Мать быстро встала на ноги и тоже рада-радёшенька хлопотать по хозяйству. В поле лекарка ей покамест трудиться запретила, но поди удержи бабу, чтобы не хвалилась соседке дочерью на выданье! Да за кого! За спасителя деревни!
Только сам спаситель не шибко веселился. Поначалу мало кто узнавал шляха, да Шатай, правду молвить, не сильно-то на соплеменников и походил. Теперь же, благодаря болтливой Доле, каждый знал, откуда родом лекаркин жених и что сделал. И припоминали ему не только освобождение княжича, но и битву, в которой полегло немало тяпенцев.
Вот и вышло, что, пока Крапива вместе со всеми готовилась ко встрече Посадника, Шатай ходил как неприкаянный: и к жене его тесть не пускал, и к Матке Свее, где обосновался княжич, тошно.
