Клети в Тяпенках обыкновенно ставили отдельно от основного жилья. Случалось, что после осенних свадеб в них на первое время селились молодые семьи: зимы-то в здешних краях мягкие, не то что на севере! В такой-то клети, пока что пустующей, и обустроился Шатай. Крапива прибегала к нему в гости, когда не ловили родичи, и всякий раз дивилась, что неведомым образом шлях делал своё жильё всё более схожим со степным шатром. Он натаскал шкур и устроил ложе, у входа смастерил небольшой очажок навроде костра, а вечерами, когда с дневными заботами было покончено, занимался воистину не мужским делом – вышивал. И вышивки те получались на диво хороши! Крапива всё чаще со смехом гоняла девок, прибегающих полюбоваться мастерством шляха, а если повезёт, то и послушать его пение. Злополучное утро тем и началось. Отец – в поле, мать – в Старший дом, помогать с угощением для Посадника. Шатай же, кликнув с собой Мала да Удала, – пострелять перепелов. Крапива же осталась хозяйничать – мести избу, месить тесто да печь пироги.
Она тихонько мурлыкала себе под нос одну из Шатаевых песен. Только теперь в ней сквозило не одиночество и тоска, а надежда. Быть может, всё наладится, а степной ветер и девка, которую принёс он в родную деревню, останутся жить вместе. И никто не погонит их прочь, пеняя за былое, никто не скажет дурного слова…
Дверь позади неё распахнулась неслышно – хозяйственный Деян д
Но обернуться Крапива не успела.
Он подошёл к ней сзади, бёдрами придавив к столу. Острое лезвие кольнуло Крапиве шею, а над ухом раздался жаркий шёпот Власа:
– Какая, говоришь, у меня судьба?
Крапива ответила твёрдо:
– Вернуться к отцу. Ты и сам знаешь.
– Я знаю только то, – его ладонь накрыла шею пониже затылка, – что ты сейчас можешь обжечь меня. Но не жжёшь.
– Потому что ты меня не тронешь.
– Нет. Потому что тебе нравится, когда тебя трогаю я. Я, а не этот мальчишка.
– Я выйду замуж за Шатая. Я…
– Что? Любишь его? Или всё же меня?
– Я держу слово.
– Я тоже. И я сказал, что возьму тебя силой, если не получится миром.
Крапива уперлась запачканными мукой ладонями в стол – хоть малость отодвинуться от взбеленившегося княжича. Но тот лишь сильнее сжал ей шею.
– Пусти, – велела она.
Шёпот вновь пощекотал ухо:
– А ты заставь…
Он прильнул губами к её коже, словно к чаше с водой после дня под палящим солнцем.
– Заставь меня уйти, – пробормотал Влас. – Заставь забыть… хотя бы возненавидеть тебя…
Крапива и рада бы. Да вот беда: так же, как княжич её, она не могла выбросить из головы его горячие ладони, дыхание и поцелуи. Она впитывала жадные ласки, как пересохшая земля впитывает дождь. А княжич терял самого себя, прижимаясь к ней.
– Не желаешь? Тогда дозволь остаться.
Крапиву и саму надвое рвало. Да только она, в отличие от княжича, не привыкла, чтобы её капризам потакали. Ей сызмальства объяснили, что такое надо, а вот Влас эту науку так и не усвоил. Она тихо сказала:
– Не будет нам жизни… Шатая я не оставлю, а ты не утерпишь, будь он рядом. И княжество… Нельзя тебе.
– Было бы, за что держаться!
И не понять, про княжество Влас говорит или про шляха.
– Ты княжич. Тебе выбирать не суждено.
Влас напрягся всем телом. Костяшки пальцев, сбитые после драки, побелели, зубы скрипнули.
– Скажи, что я не мил тебе.
– Не скажу, – Крапива тяжко вздохнула, – ведь врать не обучена.
– Но и со мной не поедешь?
– Нет.
Влас рыкнул:
– Свернуть бы тебе башку, как курёнку! Дай жить или убей, прекрати пытать меня, ведьма! Будь по-твоему! Я уеду, ясно? Не увидишь меня боле никогда! Лица не вспомнишь, но это… – Влас втянул кожу на её шее губами, оставляя алый след, – этого не забудешь…Что ты сделала со мной? Чем опоила?
Он до боли стиснул её в объятиях, и до чего же сладкой была эта боль!
– Твои зелья… В них дело? Ты не только лечила, но и лишала меня рассудка? По капле, день за днём?
Что ответить ему? Не поверит же, что ни скажи. А скажи правду, нипочём не отпустит. А и хочется ли, чтоб отпускал?
– Я ничего не делала с тобой, княжич. Ни в степи, ни при первой встрече, в поле.
– Врёшь! – Лезвие задрожало, словно Влас пытался пронзить им нежную кожу, а неведомая сила мешала. – Не могу… Не могу выбросить тебя из головы! Засыпая, тебя вижу, просыпаюсь – о тебе одной мысли… Я убью тебя и освобожусь, ведь так?
Лихорадочная надежда сквозила а его словах. Надежда и с нею вместе обречённость. Потому что на деле княжич не хуже Крапивы знал, что, если кто и поил его любовным отваром, то была сама Рожаница. И, если Крапивы не станет, то следом за нею в Тень отправится и сам Влас.
– Будь проклят тот день! Будь проклят он и Свея, пригласившая меня в деревню! Будьте вы все…
Он не откинул ножа, силясь сохранить видимость власти, но уже понимал, что давно проиграл. Ладонь медленно опустилась вдоль хребта девки, замерла меж лопаток и надавила.
