– Попробуй, Мора. – Госпожа Тааре выбрала один из стаканов и протянула ей. – Это сок из ледяной ежевики. Ты ее, конечно, знаешь, но готова поспорить, что у себя дома ты такой не пробовала.
Мора нехотя приняла стакан. Стекло обожгло пальцы холодом. Она так задумалась про того отмеченного, что пить совершенно расхотелось. Ориус же схватил напиток с подноса, едва не опрокинув остальные стаканы, и, жутковато, тревожно сморгнув, осушил его в несколько крупных глотков.
– Но подождите, господин Ориус. – Госпожа Тааре свела брови и словно задумалась. – Вы столько рассказали о том, как создаете своих питомиц… Но боюсь, что вид проводимой операции слегка обескуражил нашу гостью. Расскажите лучше о том, на что они способны.
– О, конечно, конечно! – воскликнул Ориус. – Думаю, самое время переместиться на летную площадку. Я уверен, что вам, госпожа Тааре, будет небезынтересно услышать о наших последних успехах… Мы подняли планку на три миллиметра. Три!
Господин Ориус вскинул три пальца и потряс ими в воздухе.
– Подняли, значит, – отозвалась госпожа Тааре. – Ну, давайте посмотрим…
Старик так воодушевился, что перестал моргать. Перебирая коротенькими ногами, он заспешил к дверям.
– Пойдемте же!
Мора оглянулась на черепаху. Что творилось у нее в голове? Понимала ли она, что с ней делают?
– Не переживай за эту пациентку, – шепнула ей госпожа Тааре. – Черепах от природы тянет к юсмию. А после таких операций юсмий становится их частью. Как, думаешь, они себя чувствуют?
В ангаре глаза пожилых черепах казались такими каменными, что смотреть на них без содрогания не получалось. От старости такое происходило или дело было в чуждом, но дружелюбном, как выразился Ориус, металле, которым их начиняли?
Мора бросила последний взгляд на нейроцех, и тут сенсорные панели, тянувшиеся вдоль стен, странно задрожали. Лаборанты все так же сновали по комнате, словно не заметив ничего странного, но силуэты их стали меняться. Одни вытянулись, другие съежились, третьи раздались вширь, а лица подернулись дымкой, и черты разглядеть никак не удавалось.
Помещение вдруг вспыхнуло и пошло рябью, будто облитое жидким металлом.
– Нет-нет-нет, – зашептала Мора, отступая.
Окружение перестраивалось. Стены разъехались вширь, своды ухнули вверх, сенсорные панели исчезли, голограммы рассыпались на бесформенные частицы, и из этих крупинок уже собирались новые. Неужели это могло происходить где угодно?.. Мора хотела крикнуть, хотела вскинуть руку, чтобы развеять непрошеное видение, но тело ее уже не слушалось.
– Ты зачем сбежала? Как,
Рей сжимал локоть Ицы так крепко, что та поморщилась.
– Отпусти, пожалуйста, я никуда не денусь.
Она уже давно не видела Рея: миновала вся ночь и, кажется, даже больше, – Ица не считала. Ей понравилось изучать мир без его запретов, но много посмотреть она не успела. Только взлетела в челноке из старого ангара, подивилась тому, какой остров Рея на самом деле крошечный – не больше трех Бескрайних морей в поперечнике, – а потом увидела, что каариты устраивают свою жизнь именно на таких крошечных скалах, разбросанных по Бездне. Основная масса в этой части пространства была непримечательной: или земли, поросшие дикими лесами, заполненные морями и водопадами, или частные, с небольшими домишками, выстроенными посреди гладко выстриженных лужаек. Остров же с крупным кубическим зданием сразу привлек внимание Ицы.
По зданию она бродила долго. Стащила лабораторный халат в какой-то подсобке, натянула мягкие туфли, которые нашла там же, – Ица сразу поняла, что лучше здесь не выделяться. Но в здании, полном арканита и деловых, одетых в такую же лабораторную форму людей, на нее даже не смотрели. Конечно, она экранировала все сканеры, которые могли бы ее засечь; Ице показалось даже забавным то, как сильно полагаются эти люди на технику, а не на собственные глаза.
В зале с приглушенным, загадочным светом, который тут и там разливался от вспышек голограмм, она провела больше всего времени. Здесь немного пахло резиной, антисептиком и теплыми от неустанной работы арканитовыми платами – они распространяли мягкий, чуть едкий аромат, который щекотал ноздри. Люди в светло-желтом двигались вокруг, замирая то у одной голограммы, то у другой.
