Несмотря на то что, как знала Катрин, ее подруга из вычислительного центра Эди весь предыдущий вечер провела на дискотеке, придя рано утром на работу, она обнаружила программистку на ее рабочем месте. Как обычно, Эди ласково болтала с терминалом ЭВМ, отлаживая свою программу, время от времени посматривая на экран. Она с готовностью согласилась сделать небольшую, не входящую в обязанности работу — взглянуть, что числилось в электронных полицейских архивах за Джонатаном Торпом. Катрин краем уха слушала трагический рассказ одной из сотрудниц центра о ее домашних проблемах — неужели этот человек действительно думает, что его жена будет жить под одной крышей с его любовницей и ее четырнадцатилетней дочерью, — когда Эди появилась из своего отсека с гримаской отвращения на своих пухлых губах.
— Так скверно? — спросила она, и Эди в ответ только кивнула. — Я это чувствовала, — вздохнула Катрин, откладывая в сторону очередной полицейский протокол, — но расскажи мне все.
— Что ж, — пожала плечиками Эди, — Торп пока не нашел способа вывезти из Египта пирамиду Хеопса, но, если верить Интерполу, он как раз этим занимается. — Она бросила стопку распечаток ЭВМ поверх последних бумаг по делу Авери. — Ему вменяется в вину попытка дачи взятки, похищение национальных археологических ценностей, контрабанда… Его разыскивают в Египте, Индии и в половине южноамериканских стран. Тебе, подружка, достался тот еще хахаль. — И с гримасой отвращения она вернулась к себе в закуток, ее яркий костюм — зеленый с фиолетовым ярким пятном — выделялся на фоне однообразия полицейской формы.
Катрин тщательно прочитала распечатку, и то, что она увидела, еще больше усилило ее беспокойство. Здесь числились угрозы насилием и невыполнение обязательств, а также три случая мошенничества, закрытые ввиду недостатка улик — Катрин по собственному опыту могла представить, что за этим скрывалось. Торп действовал не только грязно — он действовал еще и откровенно грубо. Не тот человек, чтобы вышел из игры, если почует что-то многообещающее.
И, вспомнив его стальной циничный взгляд, она почувствовала, как у нее на голове зашевелились волосы.
Где бы Мышь ни раздобыл это ожерелье, там могут быть еще такие же. Если Торпу удастся до них-добраться…
Отец должен знать обо всем этом, подумала она.
Она рано ушла с работы — работа в аппарате районного прокурора была ненормированной, а на последней неделе она каждый вечер работала допоздна — и в темноте подвала выстучала на трубе кодовые знаки имени Винсента. И хотя никогда, возвратясь из Туннелей после нападения на нее, она не бывала в Нижнем мире, но тем не менее она чувствовала себя частью его; часть его тайн Винсент вложил в ее руки. Эти люди вернули ее к жизни — и они же были жизнью Винсента, его единственным укрытием и святыней… и даже еще большим… Но как могла она называть их друзьями? Она никогда не видела большинства из них.
Они были друзьями Винсента. И Мышь тоже никогда не видел ее, когда подарил ей это ожерелье, из-за которого все и закрутилось. Одного того, что она была добра к Винсенту, для Мыша было вполне достаточно, достаточно было и для нее…
Что бы там ни говорил Отец…
Когда Винсент появился, она ужаснулась тому, каким утомленным он выглядел, каким опустошенным и удрученным было выражение его лица. Она намеревалась предупредить его о Торпе, спросить его, где Мышь раздобыл подаренное ей ожерелье, но вместо этого она лишь раскрыла ему навстречу объятия, а он молча притянул ее к себе, обняв с оттенком отчаяния, с благодарностью за то, что кто-то остался верным и душевно здоровым и к нему можно прийти.
Довольно долга они не произносили ни слова. Потом, успокоившись, с вымученным бесстрастием, не делая попыток скрыть горе и неверие в происшедшее, Винсент рассказал ей всю историю с сокровищем, про своего друга Кьюллена, про все случившееся.
— А теперь, — покачал он головой, — некоторые из них собрались в комнате Винслоу и спорят. Другие вернулись к кораблю. Все, что у них теперь перед глазами, — призрак богатства. Даже трубы молчат — Паскаль ушел из Центра Связи. И Кьюллен… никто его не видел с тех пор, как он выбежал от Отца.
Она протянула руку и погладила его по рукаву его накидки, чувствуя его боль от такого предательства, от этих событий, потрясших все его жизненные основы. Но, посмотрев ему в глаза, она поняла, что в глубине его души ничто не изменилось — он страдал прежде всего не за себя.
— А как Отец? — спросила она. Ей была ненавистна мысль, что Отцу может быть сейчас плохо, потому что она знала: его неодобрение их дружбы с Винсентом происходило от стремления защитить его мир и секреты этого мира, от любви к людям, считавшим его своим предводителем.
— Он… опустошен, — ответил Винсент, его мягкий голос отдавался эхом от кирпичного свода над ними. В рассеянном свете из люка в перекрытии над их головами его глаза выглядели печальными. — Все, над чем мы работали, все, что пытались создать… Он видит крах своих замыслов.
