— Я знаю разницу между снами и кошмарами, — ответил Кьюллен все тем же спокойным логичным тоном, и в помещении наступила почтительная тишина, нарушаемая лишь глухим рокотом поездов метро, доносящимся сверху. — Хотите, я расскажу вам о снах? Когда мне пришлось работать торговцем вразнос, я насмотрелся на все эти дома, прекрасные дома — с бассейнами, окруженные деревьями… И там всегда была такая красивая мебель. За всю мою жизнь у меня был один только стул полированного дерева, один-единственный, и то Бетти так боялась его запачкать, что не снимала с него пластикового чехла.
Он замолчал, опустив взгляд на золото, сияющее на столе в свете свечей, его глаза не замечали стоявших вокруг него людей. Отец шевельнулся, похоже, он хотел что-то сказать, но так и не произнес ни слова. Винсент подумал, а замечает ли Кьюллен все происходящее вокруг него.
После секундного молчания Кьюллен снова заговорил, его руки снова и снова касались золота на столе, поднимали его, перебирали тяжелые цепочки, массивные браслеты, подносили их к огню и ловили отсвет этого огня на драгоценных камнях.
— Я пытался утешать ее. Бетти, говорил я, в один прекрасный день придет и наш корабль… У нас тоже будут красивые вещи. У меня будет время для моей резьбы по дереву. Может, смогу работать и по мрамору. Тридцать лет я говорил ей все это.
Массивный браслет, который он поворачивал перед свечами, мягко поблескивал в их лучах, а его глаза, прикованные к этому зрелищу, словно не желающие видеть ничего другого, помрачнели.
— В тот день, когда она умерла, я огляделся, и вы знаете, что мне пришлось увидеть? Десятилетней давности автомобиль с барахлящей коробкой передач. Я даже не мог оплатить счета из больницы.
— Это было Наверху, — сказал Отец, в его голосе звучали его собственные беды, его кошмары, пережитые там же, — но с тех пор, как ты пришел к нам, ты никогда ни в чем не нуждался.
— Кьюллен, мы знаем, что тебе пришлось пережить…
— Винсент, ты ничего не знаешь. — Кьюллен взглянул на него, в его голосе звучало сдержанное раздражение взрослого, разговаривающего с наивным и благополучным ребенком. Но потом внезапно он дал волю своей ярости: — Мне нужно только то, что я нашел!
В ответ прозвучал жесткий голос Винслоу:
— Это нашел Мышь.
Кьюллен запнулся, мигнул, и тут, заслышав свое имя, вперед вышел Мышь, обеспокоенный и смущенный.
— Нашел, да, — нерешительно произнес он, понимая, что каким-то образом эта находка и явилась причиной всех этих ужасных вещей, превратив его любимый дом в поле битвы, а его друзей — в ругающихся незнакомцев, и недоумевая, как это могло произойти. Пытаясь осознать это, он произнес, запинаясь: — Винслоу и Кьюллен велели копать…
— Я только хочу свою долю! — крикнул Кьюллен с гневом и возмущением в голосе. — Мы бы никогда не нашли всего этого, если бы не я…
— Но послушайте же все! — обратился Отец, снова повысив голос. — Сейчас… что же это происходит! Если мы не сможем разобраться со всем этим по-людски — тогда, может быть, лучше всего будет закопать все это обратно, да так, чтобы мы никогда не смогли найти!
Винслоу в негодовании обернулся:
— А почему вы здесь распоряжаетесь?
И, словно в огонь плеснули керосина, люди разразились криками и отчаянной жестикуляцией, каждый пытался заставить слушать только себя, потому что только он знал единственно верное решение, только он был прав, только он был справедлив… «Отец прав!» «Ты ничего не понимаешь, как и он!» «Сокровище принадлежит всем нам!» «Да его можно разделить по-другому!» «Наши Помощники заслужили…» «Да ты когда-нибудь прекратишь про этих чертовых Помощников!» Снова и снова кричал Отец: «Тихо! Тихо!» И снова и снова ему отвечал Винслоу: «Кто это сказал? Ты? Да мы возьмем и переизберем…»
В конце концов, потеряв самообладание, Кьюллен повернулся и бросил браслет, который он по-прежнему держал в руках, на стол, золото блеснуло в луче света и деликатно звякнуло.
— Вы все воры, абсолютно все! — исступленно крикнул он. — Воры! — Затем, повернувшись, он устремился в дверь.
Коротко взглянув на посеревшее лицо Отца, Винсент попытался перехватить скульптора, пробиваясь через толпу, преграждавшую ему путь.
— Кьюллен, мы хотим тебе добра, — примиряюще произнес он, размышляя, что он может сказать, чтобы привести этого человека в чувство, чтобы вывести его мысли из тех глубин отчаяния, где они пребывали, — послушай Отца…
Но устремленные на него глаза были глазами чужака, совершенно как у тех, кто поджидал свои жертвы в аллеях Верхнего мира. Голос Кьюллена был на удивление мягок от горечи:
— А что ты будешь делать, если я не стану? Убьешь меня?
И он бросился мимо Винсента в темноту туннеля.
