Не город, а гигантский ковер, усыпанный как движущимися, так и неподвижными драгоценными камнями, количество которых увеличивалось по мере зажигания новых огней. Неосвещенный собор Святого Эгидия походил на мрачный клочок бархата. Сады улицы Принцев казались куском темно-зеленой замши. А над зеленью и невидимым Касл-Рок освещенные прожекторами Эдинбургский замок и дом губернатора напоминали золотые галеоны, плывущие к двойной нити желтых бриллиантов улицы Принцев.
Понятия не имею, сколько мы простояли там и когда медленно отошли и сели на скамейку. С нее открывался вид на район улицы Лейт — со старыми готическими зданиями, словно из сказки. В них, наверное, жили герои Ганса Христиана Андерсена. Лейт казалась еще одной, меньшей по размеру, светящейся мозаикой. А районы Портобелло и Джоппа — пальцем, указывающим на спокойные темные воды залива Форт. Там был даже лунный серп над темно-синей полоской далекого моря. Под месяцем, словно жемчужная капля, сияла звезда.
Доктор Линси закурил еще одну сигарету. Огонь, словно карикатура, исказил высоту его бровей, длину его ресниц, углы его высоких скул.
— Я подумал, вы захотите посмотреть на это.
Я задумчиво поглядела на мужчину. Ни поведение, ни интонация не указывали на осознание лечебного воздействия красоты спокойствия и доброты или того, что с его стороны очень великодушно разделить с посторонним человеком подобное глубоко личное эстетическое удовольствие. Я недолго поразмышляла над тем, почему доктор Линси делает все это для меня. Ответ меня не слишком интересовал. Было гораздо спокойнее просто сидеть, смотреть и наслаждаться видом в состоянии неведения.
Шагая по тропинке обратно, я спросила Чарльза, видел ли он Афины.
— Я не видела. Могут ли они сравниться с Эдинбургом?
— Афины прекрасный город, но… мое сердце принадлежит Эдинбургу.
По дороге домой мы беседовали о наших семьях. Он рассказал о матери, отчиме и двух младших сводных сестрах. У меня сложилось впечатление, что он очень любит свою семью, хотя он всего лишь произнес: «Мне доставляет удовольствие видеться с ними».
— Какое облегчение!
— Боюсь, я вас не понял.
— Облегчение услышать еще об одной семье, где не грызутся постоянно. После услышанных от друзей страшных историй о родительской антипатии и обездоленном детстве мы с Басси часто сами чувствовали себя обездоленными из-за отсутствия у нас этих считавшихся модными тогда аспектов жизни.
Чарльз улыбнулся:
— Думаю, именно этим довольно серьезно обеспокоена моя младшая сестра. Бедному ребенку шестнадцать лет. Ей нравится учиться в школе-интернате, она обожает Высокогорье. Мой отчим ушел на пенсию и перебрался обратно в горы.
— Руки чешутся побунтовать, хотя причин для бунта нет? Бедный ребенок!
— Однако она нацелена на получение образования в каком-нибудь, предпочтительно английском, университете, довольно умна и очень упряма, поэтому я не сомневаюсь, что сестра будет счастлива на баррикадах через несколько лет.
— Почему она нацелилась на Англию?
— Говорит, там кипит жизнь.
Я улыбнулась:
— Родители не будут возражать? — Он покачал головой. — А вы?
— Нет. Даже если бы и возражал, это не сыграло бы роли. У моей младшей… впрочем, у обеих моих сестер есть своя голова на плечах.
— Вторая ваша сестра учится в университете?
— Нет. — Мы вновь оказались на улице Принцев. — Дайте мне знать, если вам на глаза попадутся пьяные со склонностью к самоубийству.
— Непременно. — Я намеревалась расспросить Чарльза о второй сестре, но вместо этого чихнула. Забыв, что на мне все еще надета его куртка, я полезла за носовым платком и только после того, как воспользовалась им, обнаружила, что он не мой. И не его, если только он не злоупотребляет «Мисс Диор».
Тогда это казалось невероятным, но я действительно даже и не вспомнила о невесте доктора Линси. Мне стало любопытно, где она находилась в это время, расскажет ли он ей все, и, если да, хватит ли у нее рассудительности поверить ему. Некоторые бы поверили. Но большинство — нет. Я словно наяву слышала надрывный смех Джона: «На вершине безлюдной горы, в темноте, и он тебя даже пальцем не коснулся? И он не голубой? Тогда ты, моя сладкая, лгунья и стерва».
Однажды отец сказал: «Некоторые способны судить остальных, опираясь только на собственные нормы поведения, поэтому полезно помнить, что их приговор расскажет тебе гораздо больше о них самих, нежели о том, кого судят».
Мне следовало вспомнить слова отца, когда я только познакомилась с Джоном. Меня тогда позабавило то, что я приняла всего-навсего за модный наносной цинизм. Однако Джон не рисовался. Он не доверял никому, даже себе. Мне стало интересно, как его жена справляется с этим. Вдруг я поняла, что не морщусь от мыслей о разлучнице. Я подумала о Джоне и глубоко вздохнула. Такое ощущение, будто внезапно я очутилась в конце длинного темного туннеля. Просто я знала его и любила достаточно сильно, чтобы в результате остаться с незаживающим душевным шрамом. И со смертельным страхом снова испытать боль от измены.
