Орехович нашел два показательных примера, которые убедительно продемонстрировали главный феномен, сопровождавший «научную» работу Бошьяна его мелкое шулерство. Во-первых, Бошьян в «Ответе нашим критикам»347, пытаясь увернуться любой ценой от обвинения в элементарной безграмотности, сжульничал, исказил фразу из рецензии Ореховича375, что, вполне понятно, не прошло незамеченным376. Во-вторых, Орехович поймал неуклюжего махинатора на том, что он переделал на свой лад фразу Ленина.
«Остается только удивляться, — писал Орехович, — как Бошьян даже предельно простой фразы Ленина не только не понял, но и не сумел правильно переписать»377.
Орехович, конечно, прекрасно осознавал, что упоминание о неспособности Бошьяна хотя бы переписать одну фразу, никто не поймет буквально. Бошьян был проходимцем в науке, человеком малограмотным378, но все-таки по-русски говорил сносно. Здесь же речь шла о другом — о действиях, возможно, обычных среди жуликоватых рыночных торговцев, но абсолютно неприемлемых в науке. Подтасовка данных, вольное манипулирование высказываниями оппонентов, попытка привлечения цитат из политических трактатов с целью «оглоушить» тех, кто «выступал на вы» с открытым забралом, никак не вязались с высоким званием ученого.
С тех пор упоминания об «открытиях» этого сторонника Лысенко исчезли со страниц советской печати. Самоуверенное заявление горе-реформатора:
«Мы убеждены в том, что открытые нами закономерности помогут советским микробиологам полностью освободиться от отживших метафизических представлений, внушенных работами зарубежных авторов, и быстрее выполнить исторический наказ товариша Сталина — «догнать и превзойти в ближайшее время достижения науки за пределами нашей страны»379,
осталось за пределами науки. Его «закономерности» нисколько не помогли советским микробиологам и лишь отвлекли силы на перепроверку домогательств махинатора, домогательств, широко разрекламированных в печати, но ничем реально не подкрепленных[43].
Так завершилась смешная и печальная глава в истории биологии советского периода. Имя Бошьяна засветилось на небосклоне советской науки яркой звездой внезапно. Но только звезда эта, хоть и первой величины, удержалась в небожителях недолго. Если уж характеризовать его личность с употреблением астрономических терминов, то вполне можно уподобить ее падающим звездам.
Тогда по всей России восторг был. Во-первых, воина кончилась, а во-вторых, мягкость какая-то везде разлилась. Курить на улицах было дозволено, усы. бороды носить.
Когда Т. Д. Лысенко дал восторженную оценку деятельности О. Б. Лепешинской на совещании в Академии наук СССР в мае 1950 года и заявил:
«Нет сомнения, что теперь добытые О. Б. Лепешинской научные положения уже признаны и вместе с другими завоеваниями науки лягут в фундамент развивающейся мичуринской биологии»381[44], —
он говорил правду. Действительно, в фундамент развиваемой им «биологии» были положены именно такие краеугольные камни, но вряд ли он мог предвидеть, произнося эти слова с большой аффектацией, как быстро этот фундамент развалится и как скоро начнет оседать и рушиться все здание мичуринской биологии. с таким трудом возведенное, на костях стольких отечественных ученых построенное.
Уже в 1953 году открытые выступления против лепешинковщины прозвучали и на конференциях, и в различных органах советской печати, и в письмах специалистов к «столпам» нового учения[45].
С 5 по 7 мая 1953 года, как уже упоминалось в предыдущем разделе, Отделение биологических наук Академии наук СССР провело 3-ю конференцию-совещание по живому веществу. На ней Лепешинская и ее приближенные повторили уже известные наборы фраз о живом веществе, а Лысенко выступил с докладом о виде и видообразовании, заявив:
«Работы О. Б. Лепешинской дают новые материалы для конкретного решения вопросов о видообразовании»383.
