Ингвар посмотрел, что у ног находится целая пачка свежих листов и свежих бинтов, пропитанных сине-зелёным подорожниковым соком. Он находился в странном шатре, из жердей и шкур, какие возводили себе на стоянках равнинные кочевники. Нинсон не помнил, как они назывались, но помнил, что уже видел их. В детстве. На ярмарке. Но тогда он больше обращал внимания на странные сказки одичавших жителей прерий. Сказки, с одной стороны полные глубокого понимания сути вещей, а с другой — наивные и жестокие. Уже тогда, когда Великану было только семь лет, они казались ему сказками для великовозрастных и недобрых детей.
За открытым пологом шатра чернела тьма. Не ночь, со звёздами и отблесками облаков. А непроглядная чернильная тьма. Даже Уголёк боялся выходить. В облике кота уставился на замурованный мраком выход.
Из темноты появился подросток с охапкой хвороста. Не было ни шороха, ни звука, он не подходил к шатру. Он просто возник на пороге, пройдя сквозь тьму и войдя разом не только в шатёр, но и в реальность, в свет, в мир людей, в Лалангамену.
На кожаной набедренной повязке красным бисером вышито копьё в круге — веве первого Лоа. Прямые чёрные волосы закрывали грудь, и было даже непонятно, мальчик это или девочка. Весь он, включая лицо и пальцы рук, был испещрен рунами ржавого цвета, от чего разобрать его черты было ещё сложнее. На медной коже знаки смотрелись родимыми пятнами. Но, в отличие от тех людей, что недавно нападали на Нинсона, мальчик был не разукрашен краской, а покрыт старой поблекшей татуировкой.
Люди... Нинсон застонал.
— Я убил столько людей. Мужчин. Женщин. Детей. Я не понимал, что мне делать.
— Дерись! Убей! Победи! — монотонно пробубнил подросток. — Дерись! Убей!
Чёрные глаза были так темны, что, в свете костерка, взгляд казался звериным. Ни тени беспокойства и ни проблеска любопытства не промелькнуло на твёрдом деревянном личике с чётко очерченными скулами и твёрдыми губами.
Подросток свалил хворост в угол, отёр руки о ляжки. С пальцев просыпалась мелкая деревянная труха и несколько скрученных коричневых листьев. Будто это был осенний хворост. Подросток проверил раны Нинсона. Вначале он подносил руку к ране. Распрямлял ладонь. Замирал так на несколько секунд. Потом ощупывал рану. Видно было, что он с силой мнёт плоть, почти щиплет её. Если бы Ингвар не видел этих прикосновений, то мог бы и не почувствовать их вовсе.
— Что со мной? Что с теми людьми?
Подросток не ответил, и даже не показал, что слышит Ингвара. Он снял бинты, которые едва держались и собрал засохшие листы подорожника, превратившиеся в напитанные кровью сухарики. Нинсон мог увидеть раны. Глубокие, но читсые, явно хорошо обработанные затянутые голубоватой плёнкой пережёваных водорослей. Подросток наклонился над раной и выпустил изо рта тонкую струйку синеватой слюны с кусочками тягучей жвачки. Голубая глина.
Великан терпел пока подросток залеплял рану глиной, осторожно промазывая края, сводя их, и показал Нинсону, как надо зажать кожу, чтоб она не расходилась, пока он займётся бинтами. Подросток выбрал новые листы, смочил их в пахучей воде — за стопкой подорожников обнаружилась деревянная плошка с раствором — и налепил на рану в несколько слоёв. Потом туго — не в пример тому, как было раньше — перевязал Великана. И сверху окропил бинты тем же раствором из плошки. Он набирал жидкость в рот и выплёвывал на бинты, распыляя её. Так что скоро Великан был полностью покрыт маленькими капельками зеленоватого раствора и слюнями подростка.
Из темноты вышел крупный бородач с украшением из клыков. Если на мальчика Уголёк не обращал никакого внимания, то этого пришельца призрак фамильяра ощутимо боялся. Он встопорщил шерсть, перекинулся в крысу и пятился до тех пор, пока не спрятался за Нинсоном.
Такая же набедренная повязка. Тот же веве Хорна. Такая же медная кожа. Такие же ритуальные татуировки ржавого цвета. Борода до пояса и распущенные волосы плотной гривой колышущиеся вокруг широкоскулого лица. Ни единого лишнего движения. Повадки зверя, а не человека. В руке лёгкое копьё с каменным наконечником.
Ингвар спросил:
— Что со мной? Что с теми людьми, с которыми я сражался?
— Ты спрашиваешь, где те люди? Там же где и сны, после пробуждения, друг.
Голос был низким, чуть гудящим от того, что шёл из самой гортани.
— Какие в жопу сны? — Ингвар выбрался из-под турьего меха и неуклюже встал. — Меня же ранили. Вот это от ножа, вот здесь проехался топор, вот это вот...
— Твоё хвастовство боевыми шрамами похоже на бабье нытьё, друг.
— Что это были за люди?
— Твои призраки. Может быть, в детстве над тобой издевались. Откуда я знаю, из какой тьмы ты соткал их образы. Может быть, из твоей злости? Или страха? Или обид?
От последнего слова подросток вздрогнул. И взметнул чёрные глаза на мужчину. В них не было укоризны, или какого-то ещё чувства. Но читался вопрос: как можно такое говорить вслух? Как можно говорить мужчине о том, что он может обижаться? Какое оскорбление может быть хуже?
— Ты их победил. На этот раз.
— Будут ещё разы?
