Ингвар посмотрел на дорогу, прикидывая, был ли шанс быстро поймать тарпана и на вьючной лошади догнать Бранда?
Плохой наездник без седла на кляче против хорошего на быстром скакуне.
Где-то в лесу ещё бродил осёдланный жеребец Бентэйна. Но к этакой коняге просто так не подойти. Даже если он ещё шастает по лесу, а не нагнал Бранда на дороге к Бэгшоту. Выученные лошади обычно преданы.
Ингвар успокоил себя тем, что кукле не станет ни лучше, ни хуже, если он убьёт Бранда. Надо отвезти её в больницу. Там ей займутся.
Есть ли в городе с населением в сотню семей больница?
Должна быть. В городках-на-карте ведь всё есть.
Вокруг пупка, на впалом животе россыпь красных точек — ожогов. Это не кислота, это что-то другое. Причём Нинсон определённо видел такой узор раньше. Ещё в прошлой жизни. Прогоревший трубочный табак. В пупок ей выбивали ещё не потухшую трубку. Следовало ожидать, что самую святую точку не обойдут издевательствами. Впрочем, найдётся ли на ней хоть одно живое место?
На выпирающих рёбрах хорошо видны следы переломов. Под грудиной странная отметина, круглый знак, след от крюка, её подвешивали...
— Я промахнулся. Я промахнулся. Прости меня, девочка, я промахнулся...
Такие же отметины и под ключицами. Только много. В них что-то продевали.
Плоская девчачья грудь в следах уколов. Во всяком случае, Ингвар так себе объяснил россыпи маленьких ранок. Он напрасно ожидал худшего. Ничто, связанное с деторождением, не было тронуто теми, кто ломал эту куклу.
Поэтому и грудь осталась цела. А между ног такое месиво.
Потому что это не кукловоды. К ним воспалённые раны в промежности не имели никакого отношения. Тут постарались эти ребята. Ингвар ещё раз сплюнул.
— Прости. Я. Промахнулся.
Руки целы. Локти сбиты. Плечи покрыты какой-то сыпью, но в целом всё в порядке. Запястья не тронуты. Ингвар боялся выдранных с мясом ногтей, искорёженных неправильно сросшихся пальцев, перебитых колодками суставов.
Ничего такого. Лоа миловали.
Нинсон вспомнил, что кукловоды не трогают ладони и лицо.
Шрам от ошейника различим, но при быстром взгляде незаметен. Если задержать внимание, становилось понятно, что это не случайная тень, а надолго оставшийся след от металла, вмёрзшего в кожу.
Надо будет прикрыть чокером.
— Прости. Я. Промахнулся.
Лицо её не было тронуто...
— Клять!
Зашитый рот.
— Подожди...
Ингвар достал сакс. Но насквозь проржавевшее лезвие не годилось для этой работы. У налуча оказались свои ножны. Небольшой подсайдачный нож Бентэйна с маленьким и гордым клеймом мастера Кутха оказался бритвенно-острым. Грубая нить распалась от одного прикосновения.
Нинсон с осторожностью достал все нитки.
Девочка переносила процедуру совершенно спокойно.
Ингвар морщился куда больше, чем она сама.
— Ты... Ты красивая девочка.
Он хотел её приободрить. Кроме того, это была правда. Чётко очерченные скулы и рот с твёрдыми, будто подведёнными губами, как Четвёртой Лоа, Навван. Запавшие глаза в чёрных тенях меняли лицо. Ей не давали достаточно спать. Или еды. Или воды.
Ингвар мог биться об заклад, что ей ничего не давали достаточно.
Нинсон погладил её по бритой голове. Как только он коснулся кожи, спина девочки одеревенела, шея затвердела, а скулы сжались.
Она ждала боли. Не похоже, чтобы в её мире было что-то ещё.
Похоже, что любое взаимодействие с её телом, всегда приводило только к одному.
— Прости. Я. Промахнулся.
< 58 Бросок Уробороса+ Часть VI + Красный Яггер >
60 Первая Дверь — Красный Туйон 60
Первая Дверь — Красный Туйон
Ингвар пришёл в себя, после бессмысленного и беспощадного боя в комнате с рудракшовым занавесом.
От маленького выложенного камнями очага пахло можжевеловым дымом. Нинсон лежал на тёплом земляном полу, под тяжёлой шкурой дикого тура. Великан вытащил руки и откинул тяжёлую шкуру. Его успели вымыть и перевязать, проложить раны листьями подорожника величиной с ладонь.
Нинсон смотрел на своё тело, но не ощущал его. Подорожник хорошо снимал боль. Чудное растение росло исключительно вдоль дорог, и только если по ним ходили люди. Чем чище и веселее были те люди, тем больше вырастал подорожник, и тем эффективнее его сок унимал боль. Существовали целые кланы, живущие на подорожниковых полях, исчерченных дорогами, которые знай только, и ходили туда-сюда, с пенями и плясками. Они напивались и смеялись, утаскивали красоток, любить их в тех же придорожных зарослях, сочинять песни, и забывать их к утру. Кланы платили большую дань и жёстко охраняли свои угодья. Несколько раз в год они оставляли все дела, оставляли пляски и бражничество и собирали огромные как лопухи подорожники, сок которых за считаные минуты унимал любую боль. Из-за большого спроса, средство оказывалось не из дешёвых.
