Но никакой угрозы от собравшихся у костра мужчин не чувствовалось. Они с неохотой отрывали осоловевшие взгляды от ксонов. Распихивали чёрные зеркала по поясным карманам. Вынимали из ушей белые косточки наушников и бросали, оставляя болтаться на плетёных или кожаных проводах. Купеческий взгляд Нинсона мгновенно выцепил важное в торговом деле: ни камешков, ни заклёпок, ни резьбы. Обычные деревяшки, да косточки. Значит, народ небогатый. Чего, конечно, при таких доспехах быть не могло.
Что же тут случилось, если небогатые парни, надели чью-то дорогую броню?
Вот за это Ингвар любил старомодные наушники с петельками для проводов. Глядь — и сразу всё понятно. А новомодные виднелись только гладкими хвостиками вложенных в ухо затычек. Наушных ремешков у них вовсе не было. Конечно, такие было и вытащить сложнее, и потерять куда легче, чем болтающийся на шее наушник.
Ингвар подозревал, что несподручность этих вещиц, была отнюдь не побочным эффектом, а ещё одним способом проявления новой моды. Всё делать мешкая, с ленцой, как бы нехотя. Старые наушники можно было бросить к амулетам, болтавшимся на шее, и забыть до поры. Новые надо либо сразу выкидывать при переполохе, либо искать, куда убрать. Оба варианта отзывались у нынешней молодёжи.
Ингвар видел, что поколение, годившееся ему в дети, было другим.
Они были важны, неторопливы, знали себе цену. Хотя и не понимали, что знают неверную, беззастенчиво заломленную цену, которую им сулили родители — никто больше не желал раскошеливаться так щедро. Они снисходительно отрывались от ксонов. Они делали одолжение всем Лоа Лалангамены, раскрывая свои тощие Мактубы.
Оттого наушники и перестали покрывать резьбой и украшать металлом. Только лаком выглаживали, и всё. Это, кроме чисто утилитарного смысла, было очередной гранью новой моды. Не держись за вещи, не держись за старое. Потерял — плюнь. Это ж наушник — камешек или косточка. Не более. Не наделяй вещи большим смыслом, чем у них есть. Не музыка ж из него играет, в конце-то концов.
Мода вести себя с миром, как ленивая, избалованная любовница, всегда нравилась Нинсону, хоть сам он и не следовал ей. Он понимал, что среди рыхлых и квёлых модников всегда больше шансов обратить на себя внимание. Заслужить уважение тех, кто читает Мактуб. Не говоря уже о своём собственном.
Нинсон глянул наверх. На ночном небе было не разобрать строк.
Лес скрывал и луну, и пронзительные очи Матери Драконов.
Ингвар привычно понадеялся, что его читают, и под это испросил себе удачи:
«Двадцать-двадцать-двадцать!»
Музыкант отложил в сторону лиару. Четверо воинов, игравших в Башню Фирболга, постарались отодвинуть поле так, чтобы не сшибить расставленные фигуры. Игроки в Улей отложили нерастраченных кузнечиков и пожали руки, соглашаясь на ничью.
Хозяина лагеря было не видать. Он жил в алом шатре с зашнурованном пологом. Штандарт стоял недалеко от нодьи. Рыжие всполохи то и дело выдёргивали из темноты герб. В красном поле три золотых саламандры головами друг к другу.
Рядом маленький шалаш на одного человека, крытый шкурами.
Кто там? Любовница? Телохранитель? Персональный алтарь?
Воины жили в большой палатке человек на двадцать. Из-под закинутого наверх полога струился дымок. До сигнала к отбою палатка окуривалась от насекомых. Воинский штандарт стоял ближе к огню. Чёрный жук в красном поле. Тот же символ был и на щитах, пирамидой сложенных перед входом в палатку.
Ингвар призвал на помощь Кина:
— Кин, наверное, ты меня представь парням. А то, как-то у нас туговато идёт.
Оглянувшись, Нинсон понял, что за его спиной остался только призрак фамильяра.
Уголёк едва набрался сил, чтобы обернуться хромоногим котом. Кин исчез.
К Ингвару подошёл пожилой господин. Даже старый. В тысячу диэмов, что называется. Щётка седых волос над высоким лбом. Заплетённая серебряной косичкой бородка. Взгляд спокойной власти, без желания её утверждать, или хотя бы показывать. Пояс без оружия. Руки без перчаток. Короткий хвост чёрной лисицы на плече.
— Гэлхэф! Милорд Тайрэн! Это я, Рутерсвард!
Вояка учтиво поклонился. Каждый боец в лагере повторил за ним.
— Гэлхэф! — повторил Ингвар, отвечая на поклон.
Нинсон прикрывал постыдно выставленный на всеобщее обозрение пупок. Надо было прикинуть, как бы ловчее разыграть удачный жребий. Они приняли его за кого-то другого? Благодаря темноте или врождённой глупости?
Или Тайрэном звали того легендарного колдуна, которого знала Тульпа?
Замёрзшие мысли медленно елозили большими шершавыми ледышками.
Стражи, уже убравшие руки от оружия, настороженно переглядывались. Они не знали, что делать дальше. Великану явно требовалась помощь лекаря — благо все кровоточащие раны были хорошо видны. Но при этом командир не давал никаких распоряжений. Казалось, что-то выбило старика Рутерсварда из колеи.
Из шалаша, крытого шкурами, появился другой старик.
— Милорд, милорд! Гэлхэф! Гэлхэф! — он сражался с тяжелым пологом.
