Тульпа достала крынку с салатовым варевом, в котором плавали кусочки мелко покрошенной зелени. По камере разлился густой запах укропа. Ингвар с сомнением посмотрел на жидкость. Потом на Тульпу.
— Это барсучий жир, со всякими хитрыми травками. Его нужно выпить, ну, или съесть. Он густой, как кисель. С хлебом было бы лучше. Но хлеба я что-то не вижу. Это странно, у тебя же в камере должна быть краюха. Ты достаточно долго не ел, чтобы твоё тело не отторгло эту штуку. Просто поверь, что это нужно и...
Нинсон быстро вылил в себя содержимое. Он снова обрёл способность выражать мысли не только односложными предложениями. Несколько минут назад его трубка потухла, и он перестал играться с дымом.
Уголёк большой чёрной жабой сидел у самых ног.
— Про дверь понял?
— Да. Представить какой-нибудь портал, и попасть в воображаемое Убежище.
— Верно!
Женщина выдала себя. Слишком обрадовалась тому, что он усвоил эту простую мысль. По загривку Ингвара пробежали мурашки от той ясности, с которой он увидел, насколько наиграна её уверенность в том, что он вспомнит сокрытые знания и заново научится колдовать.
— А почему эта дверь такая? Круглая. Она же тяжеленая должна быть, а висит на одной петле. Я бы такую и не смог выдумать даже. Меня бы постоянно дёргал этот момент. Петля же вырвется.
— Придумывай какую хочешь дверь, и какой хочешь момент для дёрганья.
Тульпа так решительно подошла к нарисованной створке, будто и в самом деле собиралась её открыть. Но только лихо выбросила стилет-жезл, и прочертила три линии. Руна Феху появилась в правом нижней части двери. Не будучи вполне удовлетворена своей работой, Тульпа ещё раз кольнула Сейд. И рядом с руной появилась точка.
— Ладно. Займусь потом. Я тут вот что подумал, а как же это?
Ингвар показал женщине правую ладонь. А потом с торжествующим видом, повернул руку тыльной стороной, чтобы предъявить ей татуированные пальцы. Тульпа даже подалась вперёд. Будто и не видела никогда инсигний. Пальцы были черны от грязи и покрыты коркой засохшей крови, так что женщина всё равно не могла разобрать знаки.
Начал Нинсон, как и положено, с тыльной стороны ладони:
— Пусто.
Будь он колдуном, там стоял бы стигм, его личная колдовская печать.
Фаланга большого пальца тоже была чиста — Ингвар не имел сигнума, не был сигнифером:
— Пусто.
Инсигнию для указательного пальца он тоже не заслужил. И вряд ли когда-то заслужит:
— Пусто.
А вот обе фаланги среднего пальца были отмечены:
— Вальнут. Я сдал общий экзамен. Нормальный человек. А вот трикветр. Это я закончил университет. Такое уже не каждому, знаешь ли, дано.
— Уж не каждому, да, — продолжала соглашаться Тульпа.
На первой, основной фаланге безымянного пальца были выведены три одинаковых колечка:
— А вот на безымянном три колечка. Видишь?
Нинсон поочерёдно тыкал в каждое.
— Это я был, помолвлен, потом женат, потом разведён. А вот вторая пока чистенькая. Ещё раз женюсь попозже. Кому-то повезёт.
— Ага, знатно прямо подфартит, — скептически согласилась Тульпа.
Ингвар показал мизинец.
— А сюда я ещё что-нибудь набью. Не знаю пока, что именно. Наверное, милосердное всевидящее око Ишты, Десятой Лоа.
— Ну да, ну да. И скажи, что ты выбрал его не потому, что оно похоже на инь.
Знаки на мизинце каждый выбирал сам. Поэтому у Нинсона там пока было пусто.
Он полагал, что когда-нибудь поставит туда недостающий символ. Глиф, что запечатает оргоновую пустоту. Ту, что всегда ощущалась неизбывной печалью.
От которой особенно тоскливо было осенью.
Которая отравляла раннюю весну, и так терпко чувствовалась летними вечерами.
От которой, как говорят, могла излечить настоящая любовь или настоящее призвание, или что угодно, главное — настоящее, корневое.
Но настоящего не было. Не было даже знака.
Лонека казалась чем-то настоящим...
Ингвар усмехнулся. Надо же. Уже и не вспомнить толком те ощущения. Только какие-то эпизоды. Фрагменты мозаики, стёклышки витража.
Как стаскивал с ней жреческое лиловое платье. Как хохотали. Как по красной от закатного солнца коже струилось красное вино, как они залили всё, что можно в его тесной комнатке. И ни единожды. И не вином. Как хохотали. Как он усадил её голой задницей на какие-то жертвенные подношения. Как они опрокинули десяток кубков, которые ещё долго грохотали по каменному полу. Как хохотали. Какой поднялся грохот. Как они потом отмывали храм. Как дико, неистово хохотали и любили друг друга.
Ещё чреда интересных увлечений. Красивых лиц. Обложек книг, которым Великан запускал пальцы между страниц, слюнявил уголки, листал, листал, перелистывал.
Но ничего, что хотелось бы навсегда сохранить в своей коже, в своём Мактубе.
Ингвар надеялся, что ещё поставит в ряд инсигний какой-то свой глиф, символ целостности. Символ того, что будет по-настоящему созвучно оргоновой мелодии его танджонов.
Нинсон, в задумчивости тёр ладонь, очищая кровь и грязь.
Пока под стёртым слоем не обнаружился знак.
— Что это?
— Глиф, — спокойно сказала Тульпа.
