Когда дублет был коричневым, а нити ярко-жёлтыми, смотрелось, должно быть, здорово. Но с годами кожаные вставки растрескались, дублет выцвел до пепельно-землистого оттенка. А лимонно-жёлтый потускнел до цвета рассыпчатого переваренного желтка.
Хольмудр Волчья Пасть присмотрелся к вышивке:
—Ни янь не видно! Это у тебя яггер, что ли? Ты рутгер?
—Да, было дело, — будто неохотно признаваясь, врал Нинсон, понимая, что спортсмена будут уважать больше, чем сказочника.
—И кем ты был?
—Щитом.
—Щитом? Я не люблю новый формат с этим арсеналом. Мне больше нравится старый. Квик. Цепь. Три посоха. Всё. Ничего лишнего. Нет, теперь устроили цирк. Щит, меч, посохи разные. Я даже про версию с луком слышал. Правда, там всего три стрелы. Но не важно. Убивают спорт. Просто убивают.
—Ну… — Ингвар вживался в роль, отвечая уже так, как отвечал бы старый рутгер. — Мне и самому больше нравится играть в формате с тремя бойцами. И когда я, клять, говорю «боец», я хочу знать, что говорю о парне с посохом, да? А не уточнять потом ещё, какое у него оружие. Арсенал развели, это верно. Тут ты прав. Но я давно уж со щитом. Мне с моим плечом остаётся только так и выезжать.
Великан снял куртку Бентэйна и спрятал в спальник. Не хотелось подходить ближе к огню, хвастая всеми этими серебряными черепами на застёжках. И самое главное, в кармане был компас Ноя. Избавившись от куртки, Ингвар вылез из спальника, расстегнул дублет, рванул ворот рубахи. Рану свою он так и не видел. Эшер должен был всё вычистить, прожечь раствором огнёвки, залепить голубой глиной, зашить нитями силиконового шёлка. Сверху всё было аккуратнейшим образом забинтовано. Но от стрельбы из шестидесятикилограммового лука швы разошлись, повязки съехали. Просвечивала залепленная кракелюрной глиной рука в грязных, измазанных кровью бинтах.
Нинсон удивился запаху несвежей крови. Так пахнет лежалое, но ещё годное в пищу мясо. Это не тот запах, совсем не тот запах, который должен исходить от повязок.
—А что такое там?
—Полная инь, а не сустав. Разбили, когда на посохе стоял. Много лет уж…
—А чего тогда кровь?
«Клять!» — беззвучно вскрикнул Ингвар, когда понял, что облажался.
Обычно присовокупление «давно уж» и «много лет уж» в разговоре хорошо работало. Особенно с молодым собеседником. Добавляло солидности. Делало тему менее интересной. Позволяло стушевать подробности за давностью лет. Да и люди легче воспринимали то, что уже длилось какое-то время.
Однажды Нинсон провёл целый день у срубленного дерева, лежавшего поперёк королевского тракта. И все проезжавшие по дороге спрашивали: «Это чего это?»
А он всем отвечал: «Да это давно уж лежит».
И люди со спокойной совестью проезжали дальше: «Ах, ну раз давно…»
—Это я ствол помогал с дороги оттаскивать, — зацепился Ингвар за последнее воспоминание. — Вот и разъехались швы. Чистка, опять-таки. Пилюли. Мел. Шлаки. Лоа. Бабка одна заговорила. Лугела. Водичка заряженная.
Парень не вслушивался, и это невнятное бормотание вполне сошло за осмысленный ответ.
—Ну ладно тогда, — сказал Хольмудр на средине фразы Нинсона о лечебных корешках. — А пожрать-то у вас есть чего?
Грязнулька вопросительно посмотрела на Ингвара. Он кивнул. Девочка вылезла из спальника и поползла к рюкзаку. Обычный человек встал бы, прошёл несколько шагов и снова присел у пенька, к которому был привален рюкзак. Но кукла привыкла передвигаться по клетке и не видела большого неудобства в том, чтобы проделать весь путь на четвереньках. Она сноровисто и быстро ползала таким манером.
Нинсон мысленно вознёс хвалу Иште. Поднимись Грязнулька на ноги, и Хольмудр увидел бы многочисленные раны. Нинсон утёр пот алым поварским платком, который оказался под рукой. И с ужасом уставился на платок.
Каждая деталь поварской формы имела какую-то функцию, не была пустой данью традиции. Двубортная куртка позволяла перестегнуть заляпанную соусом сторону на чистую. Кроме того, создавала двойную броню от кипятка или масляных брызг. Поварской китель шился так, чтобы остались длинные рукава, которые придётся подвернуть в двойные или тройные обшлага. Множественный слой ткани защищал руки от искр и кипящего жира. Защитил предплечья Нинсона и от перелома, когда Михей пытался его зарубить. Но ещё этот запас длины позволял повару развернуть обшлага и обойтись без прихватки. Пукли поварского кителя не пришивались, а заправлялись в специальные петельки, чтобы легче сорвать куртку, если загорится. Иногда их обтягивали тканью, чтобы не так сильно раскалялись от близкого соседства с огнём. Правильный поварской платок был большим и носился на шее. Тогда его можно не развязывать, а прямо так промокнуть пот с лица — ведь толстый повар обильно потеет на жаркой кухне.
Только сейчас, используя платок по прямому назначению, Нинсон понял, что он не должен быть у него в руке. Он должен был оставаться на голове Грязнульки как красная шапочка.
