– Мама уже будет дома, – сказал я ему, словно это всё объясняло. – Мы выпьем чаю, и ты отогреешься. И всё мне расскажешь. А я в ответ расскажу всё тебе. И ты поймёшь, что тебе незачем сердиться на меня. И поймёшь, что я, блять, вообще-то беспокоюсь, когда ты пропадаешь, словно привидение, из школы и игнорируешь меня, а потом вдруг звонишь, даёшь обещания, снова пропадаешь и игнорируешь…
Дальше мы опять шли молча. Я не думаю, что кто-то обратил на нас внимание на улице. Не уверен, что хоть кто-то посмотрел на нас. В большинстве своём люди по вечерам сильно замотанные, усталые и невнимательные, им нет никакого дела до двух подростков, даже если они (о боже!) держатся за руки. До моей кухни мы добрались без приключений, и я посчитал это добрым знаком.
– Как ты? – спросил я его, только сейчас, в мягком освещении обнаруживая его бледный цвет лица и залёгшие серовато-голубые тени под глазами. Он выглядел так, словно мало и очень плохо спал уже не первую ночь. Он вызывал неконтролируемое желание обнимать его и просить, чтобы он берёг себя. Но я только сжал в кулак левую руку, потому что правой как раз наливал настоявшийся имбирный чай по маминому рецепту в его кружку.
– Не знаю, – было первое, что я услышал. – Нормально, – было второе. Но я не поверил ни тому, ни другому. – Знаешь, я так устал, Фрэнки, – а вот это уже больше походило на правду. – Я устал. И атмосфера вокруг, словно я раненое животное, и на меня идёт охота, и у меня подстрелена нога, и я уже давно в кольце из собак и ухмыляющихся моей беспомощности охотников. Им плевать на меня, им нужно моё мясо, или шкура, или не знаю, что ещё. А я просто хочу жить, и чтобы это всё поскорее закончилось. Я устал.
Я тихо сел рядом, очень близко к нему. Он был поглощён разглядыванием золотистой глади в своей кружке и держался за неё обеими руками так, словно она являлась спасательным кругом в этом бесконечном океане дерьма. Я робко положил руку на его плечо и легонько потянул на себя. Я так давно не находился с ним наедине, что снова начал совершенно теряться от его такой ощутимой тёплой близости. Тело… Просто оболочка. Да, да, это всё так верно. Но, чёрт, ничто не заменит эту приятную тяжесть, когда кто-то важный просто кладёт голову тебе на плечо. У тела есть тяжесть. Вес. Наполненность. Оно может давить и согревать. Может делать больно или приятно. Может просто не двигаться и при этом дарить ощущение чего-то потрясающего. И сейчас его тело именно в этом смысле было для меня важно ничуть не меньше души. Я приобнял его за плечо, и хотя мне было не слишком удобно, впрочем, как и ему, я не хотел, чтобы эта странная, неудобная, но отчего-то такая тёплая поза прекратила своё существование.
– Майки сказал, что ваши родители в начале марта уедут в долгую командировку в Китай? И ты сможешь отдохнуть.
Он неразборчиво хмыкнул.
– Это только через полторы недели, Фрэнки. И… дело не только в родителях. Меня на самом деле обложили со всех сторон. И везде одно и то же условие. «Либо ты кое-что делаешь для нас, либо у тебя будут очень большие проблемы». Словно нельзя по-другому, по-человечески как-то.
– О чём ты сейчас говоришь? – не понимал я. Он на самом деле ничего не рассказывал, держа всё в себе. Было очень непросто раскрутить его на искренность. Джерард распрямился, оставляя на моём плече ноющее чувство лёгкости и пустоты.
– Не важно. На самом деле, не хочу об этом сейчас. Знаешь, в кои-то веки я чувствую спокойствие. И это сидя у тебя на кухне. Странное место, чтобы расслабиться.
– А мне кажется, самое то. Кухня вообще отличное место, особенно если там пахнет кофе и какой-нибудь выпечкой.
Мы молча пили чай, и я изредка поглядывал на этого измученного чем-то Джерарда. От его вида странно щемило сердце. Я очень хотел, чтобы у него всё было хорошо. Он ведь не был пресловутым «плохим парнем». Наверное, для меня он был самым лучшим.
– Фрэнки…
– Я правда очень хочу, чтобы ты помог нам спеть на фестивале, – мы начали одновременно, вот только я договорил свою заготовленную фразу до конца. Он помолчал совсем недолго.
– Это исключено. Я согласился петь с вами, но не соглашался одеваться в женское.
– Но это классная идея для первого апреля, – возразил я. – У нас будет левое название, и мы просто как следует обыграем это. Как отличный поставленный стёб, – не сдавался я.
– Фрэнк, –- сказал он, серьёзно глядя на меня. – На моём шкафчике до сих пор написано: «Грёбаный педик», и просто представь на секунду, я вижу эту надпись каждый день утром и вечером. И ты до сих пор думаешь, что я выряжусь в юбку перед всей школой? – он вздохнул.
– Ты будешь не один в юбке. Мы все будем такие. И Рэй. И Томми, и Дерек. Это первоапрельская шутка, и никто не свяжет это с чем-то ещё.
– Это ты так думаешь. Но есть множество людей, которые думают иначе. Им просто весело доводить меня. А меня это так задрало, что я мечтаю только об одном – тихо закончить и больше никогда не появляться в стенах этой школы.
