И как результат – который день подряд мы бились с Майки над тестами по всем грёбаным дисциплинам, по которым они вообще предполагались. Бились неравно и остервенело, то и дело складывая головы на конспекты (в буквальном смысле, чёрт, шея просто ныла и грозилась поломаться от многочасовых занятий), проигрывая в неравном бою. А Майки Уэй оказался форменным психом и садистом.
Не знаю, откуда в его щуплом долговязом теле столько усидчивости, но этот парень был готов повторять/сверять/переписывать/уточнять/чёрт знает что ещё делать практически до бесконечности, чем приводил неусидчивого и подвижного меня в состояние тихого (порой громкого, я буду честен) бешенства и ненависти к весне, чертовски хорошей погоде, Джерарду (который снова пропал и которого вообще угораздило родиться в апреле!), Блому, школе, тестам, маме и, собственно, олицетворению древнего зла в эти дни – самому Майки.
Знаково то, что когда Карго Блом появился в музыкальном подвале в первый же понедельник после фестиваля (мы едва успели попрятать по углам банки и бутылки с незаконно-пронесённым-и-распиваемым-в-школе-пивом, отмечая наш эпатажный дебют) и, сделав вид, что не заметил витающий над ним кисловатый пивной душок, спросил: «Какие нетестовые дисциплины вы хотите закрыть без сдачи в знак моей благодарности за выступление на фестивале?», почти все в голос взвыли: «Физподготовку!»
Я тогда даже рассмеялся, но был в своём веселье в гордом одиночестве. Когда Блом, подозрительно изогнув бровь, окинул нас взглядом, после чего, наконец, ушёл, мне доступно и красочно описали, от какого грёбаного ада мы избавились. Нормативы нашей миссис-«так точно, сэр!» сдать было так же нереально, как выпросить у Блома не один, а пару автоматических зачётов. Этот мужик был непреклонен и холоден, как Снежная Королева. А физподготовку, в итоге, сдавали по целой неделе, задерживаясь после занятий – где-то к десятой пересдаче сердце «железной леди» мягчело и подтаивало, и она (изменённым голосом Рэя Торо) провозглашала: «Господи, очередная калека… Как ты с девушкой (парнем)-то своей справляться собираешься? Свободен, и чтобы до следующего года глаза мои тебя не видели!» Это означало конец мучений и натянутый, буквально выстраданный потом и кровью зачёт. Но кто же в здравом уме захочет тратить на этот ад свои личные вечера в летнее прекрасное время? Мы вытянули свои счастливые билеты, можно сказать!
В сегодняшний четверг мы занимались у меня дома. Когда я открыл дверь Майки, он выглядел загадочно, чего обычно с ним не случалось. Хмыкнув, я зашёл на кухню за кофейником (по негласной договорённости мы всегда пили свежесваренный кофе перед тем, как засесть за тесты – крепкий настолько, что почти хотелось блевать), а потом – в комнату. Мой уставший от занятий стол был завален бумагами, конспектами и исчерканными вариантами тестов. Сегодняшний вечер был знаменателен тем, что завтра в наших с Майки совместных мозгодробительных занятиях намечался перерыв – школьная волейбольная команда играла финал с какой-то другой школой (я совершенно не был в курсе спортивных дел, мне было как-то плевать) на нашей площадке, и из-за этого все старшие классы снимались с последнего урока, чтобы обязательно завалиться толпой в спортивный зал и болеть за нашу команду. Блом сказал, что собирается курировать посещаемость мероприятия лично, а это означало… что она будет стопроцентной.
- У меня тут привет от Джи, – сказал Майки, роняя рюкзак на пол рядом с диванчиком и расслабленно опускаясь на зелёный, чуть выцветший плед. Внутри что-то глухо стукнулось совсем не по-книжному.
Я только изогнул бровь, выражая интерес. Хлам на столе был раздвинут заученным движением локтя, в пальцах кувыркалась ручка с искусанным кончиком. Я был готов заниматься и преисполнен рвения, а тут такая непредвиденная заминка…
- Знаешь, Фрэнк, когда он все-таки рассказал мне про комикс, над которым работал, я очень сильно обиделся. На него, и на тебя тоже, когда он добавил, что ты помогал ему… – в голосе Майки не было обиды или злости, но он говорил это таким тоном… Таким тоном умеет говорить только Уэй младший. Он просто говорит, а ты уже осознал свою вину и раскаялся, и очень сильно хочешь, чтобы Майки не расстраивался. Это странный и невоспроизводимый его особый тон. Я напрягся.
- Это был не мой секрет, – виновато промямлил я. – Я не мог рассказать, потому что Джерард попросил никого не беспокоить.
- Я знаю, – Майки кивнул, начиная расстёгивать старенькую, а от этого сопротивляющуюся молнию на рюкзаке. – Поэтому, подумав, решил, что на тебя обижаться бессмысленно. А то, что мой брат порой бывает мудаком, я и без этого знал.
Он какое-то время копошился рукой в открывшемся проёме, неловко наклоняясь вниз и при этом не сводя с меня взгляда.
