Я снова посмотрел на этот лист и просто стал писать всё то, что меня волнует и интересует. О чём я задумывался так или иначе чаще всего. Это был интересный опыт – я остановился лишь тогда, когда на первой стороне листа не осталось свободного места. Тогда я взял и перевернул его и продолжил. Я никогда и подумать не мог, что у меня столько мыслей внутри головы.
Этот лист помог мне понять себя.
Мы собрали вещи и сели на автобус. Рейс один, пункты назначения – разные. Близнецы – до Нью-Йорка. Мы с Джам – до Ньюарка, потому что собирались поступить в Руттгерс. С близнецами попрощались очень тепло и ненадолго – до Хэллоуина. Мы искренне пожелали им удачи, а они тепло обняли нас в ответ, чем прежде мы встали, подхватили четыре увесистых сумки и вышли из автобуса. Я ещё долго махал им, пока автобус не скрылся за деревьями на повороте. Наверное, это было комично – Джамия ждала меня в тени остановки, а я просто стоял у дороги и махал, глядя на прощальные рожицы Эла и Лалы через заднее стекло. Я физически чувствовал, как солёные горошины заполняют уголки глаз. Снова что-то приходилось оставлять, что-то, к чему едва привык, и идти дальше. Джамия ничего не говорила – она вообще была умницей. Просто обняла покрепче, когда я подошёл к ней, и мы стали подниматься по ступенькам студенческого городка «Руттгерс Юнивёрсити».
Нам было комфортно и спокойно вместе, и она нехило уравновешивала меня, иногда срывающегося с цепи и кидающегося во все тяжкие. Джамия всего за полгода стала для меня таким потрясающим якорем в настоящем времени, что у меня даже мыслей не возникало посмотреть на кого-то ещё. Я думал только об одном, когда нам доводилось переночевать вместе и уснуть до утра, не боясь быть застуканными. Я смотрел в полутьме на её расслабленное, умиротворённое лицо и думал – чёрт, детка, зачем тебе я? Ты заслуживаешь большего. Ты просто заслуживаешь кого-то, кто не такой мудак, как Фрэнк Айеро. Просто объясни, что ты нашла во мне?
Конечно, я не будил Джамию, и все мои многословные монологи, обращённые к ней, никогда не были произнесены. Может, только иногда, когда много лет спустя я напивался до состояния животного и нёс что-то, чего просто не мог вспомнить наутро. Джамия смотрела на меня печальным верным взглядом и топила в стакане аспирин для моей головы. И я ненавидел себя. Ненавидел, но был уверен – она не предаст. Она никогда не предаст меня.
Стоит ли говорить, что я не испытывал от этого осознания особой радости? Облегчение – да, пожалуй. Но не радость. Я никогда не считал себя достойным. Я был слишком жалок для её всепоглощающего света.
Почему Джамия, спрашивали меня многие друзья. Она у тебя как монашка, серая мышь, говорили они и огребали мой натренированный хук, часто разбивающий нос. Я не собирался объяснять им очевидных для себя вещей. Потому что она меня выбрала? Потому что она спасла меня от саморазрушения? Потому что она одна из немногих, гладящую руку которой не хотелось откусить по локоть? Потому что она никогда ничего от меня не хотела и не требовала, но всегда – всегда! – была рядом? Это было только между мной и ней. И ещё несколькими особо близкими людьми, которые, чёрт, знали всю историю целиком.
И когда мне говорили про Джамию, когда лезли ко мне, бодливому мелкому панку с пирсингом, и спрашивали, не слишком ли моя девушка скучная, я был готов выбить из словоохотливого мудака всё дерьмо. Почему некоторые личности так любят совать свой длинный нос в то, что их вообще не должно ебать? Варитесь в собственном дерьме – вот что я хотел развесить на баннерах по всему кампусу.
Я никогда не рассказывал Джамии о том сладком и солёном времени в Ньюарке до нашей встречи. Я молчал как рыба, но она не дурочка, моя Джам. И я был уверен, что порой, много-много позже, заставая нас – раскрасневшихся, встрёпанных, кусающих губы и едва унимающих тремор рук – расходящимися в разные углы комнат из ванной, или гримёрки, или туалета… она знала. Она чувствовала – женщины всегда чувствуют такого рода вещи – и почему-то молчала. Иногда – когда я не смотрел в ответ, но чувствовал периферическим зрением – смотрела печально. Не осуждающе, нет. Она очень любила меня, а я в ответ старался как мог любить её не меньше. Но соль вся была в том, что наши с ней чувства и отношения ничего не меняли в расстановке фигур на доске. Потому что всё уже было решено за нас.
