Я виделся с близнецами несколько раз в год. Они всегда приезжали в Руттгерс на Хэллоуин. Я к ним старался приезжать в первой половине сентября, когда учёба только начиналась и у меня было достаточно свободного времени. Привычно – совместная встреча Нового года – иногда у них в Нью-Йорке, иногда – в Белльвиле с родственниками. И всегда встреча в июне у них на дне рождении. Я обожал их, хоть общаться в живую и по телефону удавалось не так уж и часто. Особенно я ценил те разы, когда ездил к Элу и Лале без Джамии. Это странное ощущение. Я чувствовал себя отлично и спокойно с близнецами, и чувствовал себя точно так же с Джамией. Но стоило нам собраться всем вместе, и в какой-то момент меня начинала бить нервная внутренняя дрожь. Это происходило каждый раз, и я никак не мог расслабиться в нашей общей компании, поэтому стал выгадывать для поездки время, когда у Джамии были семинары и она точно не могла вырваться. Наверное, я поступал не очень хорошо, но кто-то же должен беречь мои нервы? Уже много позже я начал догадываться о настоящей подоплёке своего психоза.
Джамия сначала не понимала, что происходит. А в какой-то момент просто перестала проситься ездить со мной, а на моё «я еду в Нью-Йорк» отвечала – хорошо, Фрэнки, будь осторожен, – и целовала меня в висок.
Это был сентябрь две тысячи первого. Сентябрь, перевернувший всё в жизни многих и многих людей. Время моего первого сотового, к слову сказать. Ещё в двухтысячном сотовые стали чем-то, что совершенно запросто можно встретить у человека на улице, и это вообще не удивительно. Мы с Элом и Лалой гуляли по Кони-Айленду. Стояла совершенно тёплая, почти летняя погода. Мы ели мороженое, а Лале купили огромное розовое облако сладкой ваты на палочке. Близнецы не стеснялись держаться за руки и иногда – целоваться. Я уже давно привык к их выходкам и не воспринимал как что-то, что могло меня беспокоить. Если не заглядывать к ним в документы, они были просто одной из влюблённых парочек, гуляющих по Кони-Айленду. Мы очень долго молчали – сегодня разговор не клеился. В воздухе и между нами, и вообще, висело какое-то странное напряжение. В конце концов Лала утянула нас обоих на лавочку, и мы продолжили молчаливо доедать – кто мороженое, кто вату. Говорить не хотелось, но вдруг Лала как-то вздохнула и произнесла:
- Мы должны ему рассказать, – и переглянулась с Элом.
Я весь обратился во внимание. Тон подруги меня откровенно заворожил.
- Хорошо, – кивнул Эл и снова уставился перед собой – на проходивших мимо по тротуару людей.
- Фрэнки, мы не говорили, но у нас тут недавно была знатная заварушка, – сказала она и вздохнула. – Она началась ещё в конце прошлого года, но вчера пришла к логическому завершению. Сначала мы не думали говорить об этом, чтобы не волновать и вообще… А сегодня. Я просто не могу так. Это не честно по отношению к тебе. Ты должен знать, какие мы на самом деле. И мы поймём, если ты больше не захочешь, – она как-то странно втянула воздух в этом месте, – приезжать к нам.
- Да что такое случилось? – выглянул я из-за Эла. – Давай уже, не томи.
И она поведала мне о их не очень хорошей истории.
Весной прошлого года их спалили – нехорошо спалили, со всеми потрохами. Уж не знаю, почему им так припёрло, но они зачем-то были вместе в общей душевой. Мужской душевой поздно вечером. По всей видимости, они были очень заняты, потому что не услышали, как к ним присоединился еще один человек. Это был третьекурсник и очень-очень неприятная личность, сын декана факультета истории. Явно, увидел он их в самый момент, когда обратить происходящее в недоразумение невозможно – всё всем ясно от сих до сих. Парень пораскинул мозгами и стал их этим шантажировать – пригрозил, что об их связи узнают в университете, что заберут общую, с таким трудом выбитую, комнату. Что лишат стипендии, а возможно, и вообще отчислят. Выглядел он при этом, видимо, весьма убедительно, потому что ребят проняло. Они поступили в лучший ВУЗ Нью-Йорка, и вылететь из него с клеймом инцеста было бы равнозначно концу всего.
- Сначала он не давал себе воли, – продолжала Лала, невидяще глядя перед собой. – Мы умудрялись откупаться небольшими суммами, видимо, папочка перекрыл ему поток карманных денег за какую-то провинность. Потом пошли экзамены, лето, мы разъехались и были уверены, что он забудет об этом за каникулы. Не тут-то было. Едва мы вернулись в Нью-Йорк, всё началось по новой. И вот вчера мы избавились от этого ублюдка.
Меня передёрнуло от холода в её голосе.
- Что вы сделали? – спросил я тихо. Эл не двигался и молчал, только крепче сжал руку сестры.
