- Мы подставили его. Очень серьёзно, по-чёрному подставили, – сказала Лала. Я вытащил сигареты и закурил. Ребята оказались не против угоститься. – Всё дело было в том, что он оказался геем – неожиданно начал подкатывать к Элу, ты знаешь, на Эла много кто западал за эти три года, и мальчики, и девочки. Но никто не домогался так активно и грубо, как он. Он намекал, что если бы Эл был посговорчивее, это многое бы решило для нас. Это заявление можно было бы спустить на тормозах, продолжать откупаться деньгами, но мы пришли к выводу, что пора кончать этот балаган. Я достала наркотики – лёгкие, ничего особенного, просто развязывали язык и раздвигали рамки дозволенного. Эл достал камеру. Мы пригласили его к себе вечером – поговорить – и напоили пивом с наркотиком. Мы на самом деле не руководствовались каким-то особым планом, это было что-то хаотично придуманное и столь же быстро воплощённое, потому что не было уже никаких сил просыпаться каждый день и бояться, что что-то случится.
Я кивнул. Я прекрасно понимал, как это может ощущаться.
- Я сняла на видео, как он грязно пристаёт к Элу, будучи обдолбанным. На плёнке всё выглядело так, что Эл сопротивляется, а этот мудак распаляется всё больше. На следующий день он ничего не помнил, ходил довольный как петух. Вечером мы отнесли плёнку его отцу-ректору в анонимном конверте. Сегодня я видела приказ об отчислении без права восстановления…
Я докурил и размазал окурок о край урны.
- Вы всё правильно сделали, – сказал я. Лала вздохнула с каким-то облегчением, а Эл взял мою ладонь и крепко сжал. – Если бы мои яйца были покрепче, я бы тоже выгрызал своё счастье всеми возможными способами, – сказал я и встал. Улыбнулся близнецам, ещё сидящим на скамейке, мотнул головой – мол, идём, и тут бабахнуло. С нашего места было ничего не видно, но шум и гул вышли такими оглушающими, что внутри поднялся иррациональный ужас.
Ребята вскочили. Мы переглянулись.
- Что это? Что-то взорвалось? – взволнованно спросила Лала. А потом неожиданно зазвонил мой сотовый. Впоследствии я не понимал, как Майки это удалось вообще – прорваться среди тысячи тысяч звонков.
- Алло? Фрэнки? Ты где? Ты в порядке? – частил он в трубку, и я не понимал, что происходит.
- В порядке. Мы на Кони-Айленде, гуляем. А что случилось? Мы слышали, как что-то бабахнуло.
- Джерард звонил, – запыханно сообщил Майки. – Сказал, что в башни-близнецы врезался самолёт. Кажется, это террористический акт. Там такой дурдом творится, останься у ребят до завтра, если сможешь. Я позвоню твоей маме, скажу, что всё в порядке.
Он почти повесил трубку, как я вдруг выпалил:
- Как Джерард?
- Он в Хобокене, – выдохнул Майки. – С ним всё в хорошо. Отбой, до связи, Фрэнк.
Именно с этого дня пошёл новый виток. Новый виток чего-то, что можно назвать нашей историей.
Трагедия одиннадцатого сентября взорвала умы и затопила сердца людей невыплаканными солёными слезами. Стена потерявшихся без вести с фотографиями, свечками, письмами, кажется, была бесконечной. Каждый день у неё собирались толпы народу, потерявшие своих близких. Почти никто не выжил.
Я уже давно вернулся в Руттгерс и пытался учиться, но моя реальность словно начинала покрываться туманом, стоило мне лишь на секунду задуматься о том – а что, если бы я потерял его тогда? Что если бы не Хобокен? А Манхэттен? Соседняя с башнями улица? А что, если?..
Меня коротило. Замыкало. Я мог надолго вывалиться из реальности, одновременно размышляя и стараясь не думать об этом.
Группа, в которую меня затащил Мак-Гир год назад, и где я солировал (больше выплевывал свою злость в пространство) медленно разваливалась на куски. И хотя я любил «Пэнси», мне было с каждым днём всё сложнее находиться в этой наэлектризованной обстановке натянутости между людьми. Такая атмосфера совершенно не способствует творчеству. В какой-то момент я понял, что Тима несёт не в ту сторону, и что я доиграю в «Пэнси» до конца года и сваливаю. Хватит.
Это был вечер в конце октября, когда Мак-Гир притащил домой запись. Неуклюжую, явно сделанную на коленке, с двумя неровно дребезжащими гитарами и неуверенными ударными. Уже с первых фраз вокала меня продрало до костей, прошибло холодным потом.
- Что это? – спросил я у Мак-Гира.
- Да тут чудик один объявился, – пожал тот плечом. – Может, знаешь, брат твоего другана из «Айболл Рекордс». Естественно, я понял, о ком речь. Я узнал этот голос по первым строчкам. Джерард пел и каждым словом словно резал по живому, зашивал наспех и резал снова. Слушать его было сладостно и невозможно, я выключил проигрыватель.
- Не знаю, – зачем-то соврал я.
- Этот, как его… Джерард Уэй! – наконец договорил Мак-Гир. – Трётся сейчас около музыкальной тусовки, играет свою песню с таким патлатым гитаристом, кудрявым…
- Рэй Торо, – предположил я, мрачнея.
