Мамы ещё не было, и я, начав раздеваться почти от порога, пошёл в ванную. Поставив стирку, залез под горячие струи воды с головой. Было так хорошо, что я невольно начал трогать себя. Как давно я не делал этого? Не знаю. По моим ощущениям, довольно давно. Я очень быстро возбудился и еще быстрее дошёл до крайней точки, двигая рукой. Захотелось оттянуть этот момент хотя бы ненадолго, и я замедлил движения, а потом и вовсе замер. Готовность взорваться в любую секунду, это балансирование на грани ввергало меня в полу-беспамятное состояние от эйфории. В голове непрошено всплыли ощущения тепла и комфорта, когда Джерард обнимал меня, пытаясь успокоить, я вспомнил, как крепко его руки стискивали моё тело, как стучало его сердце, так близко, а голос слышался через тёплую кожу на шее...
Содрогнувшись от волны безумно сладких конвульсий, прошедших по телу, я чудом удержался на ногах, успев упереться рукой в кафельную стену, чтобы не упасть, потому что ноги хотели подогнуться от накатившей после слабости. Чёрт, как сильно… Давно такого не было. Голова была туманная, и соображалось крайне плохо. Вымывшись окончательно, выйдя из ванной и съев наскоро сделанный сэндвич и запив его молоком, я ушёл в свою комнату и завалился на кровать. Уже засыпая, в голову пришла запоздалая мысль, что, кажется, я сделал что-то странное. Но усталость всё наваливалась, и последняя ниточка мысли ускользнула от меня, проиграв глубокому сну.
На следующее утро я почти проспал. Вынырнув из мира снов одним рывком, я понял, что у меня всего полчаса до начала занятий. Как хорошо, что до школы всего десять минут спокойным шагом! Я наскоро оделся и отправился в ванную. Мои волосы, высохшие за ночь в страшном хаотическом порядке, представляли собой жуткую картину в стиле экспрессивных художников современности.
- Твою мать… – только и вырвалось у меня, когда я стоял и быстро умывался перед зеркалом. Исправить что-либо было уже невозможно, потому что время поджимало, нет, оно просто вопило о том, что я опаздываю. О кофе не шло и речи, но на столе в кухне я нашёл мамину записку. Она извинялась, что пришла поздно, и писала о том, что приготовила мне немного оладушек на завтрак. Они стояли тут же рядом, накрытые кухонным полотенцем.
- Мама, я люблю тебя! – сказал я, заталкивая в рот оладью целиком, так, что часть её всё равно свисала наружу, и без рук поедал её, потому что руки мои были заняты собиранием нужных для сегодняшних занятий лекций, журналов, каких-то бумаг, что нам выдал мистер Блом. Таким образом, запихивая нужное в рюкзак и в промежутках заталкивая в себя оладьи, я успел съесть штуки четыре перед тем, как вылететь на улицу. Слава Богу, сегодня стояла ясная погода, и тучи, несколько дней одолевающие Ньюарк непрерывными дождями, больше не висели в небе плотным толстым одеялом.
Я успел зайти в кабинет на третьем этаже до того, как через минуту в него зашёл мистер Блом. А это значит, что я уже в чём-то победил. Сегодня я собирался быть крайне внимательным и как можно подробнее записывать лекции по всем предметам, что стояли в расписании. Я хотел сделать это для Майки, так как знал, что он относится к учёбе довольно серьёзно, и не собирался подводить его. На переменах, перекинувшись несколькими фразами с одноклассниками, я старательно распускал слух о том, что Майки очень неудачно подвернул ногу, спускаясь дома с лестницы, и сильно упал, и теперь ему придётся несколько дней пропускать школу. Новость эта никого не удивила, хотя, если честно, я вообще сомневался, что этих людей удивит хоть что-то. Они были точно сонные толстые мухи, которых интересовало только хорошо покушать, крепко поспать и почесать языками, перемывая косточки друзьям и недругам. Меня это бесило, поэтому после занятий я бегом отправился к Уэям.
