На плечах особиста золоченые капитанские погоны. На вид офицеру лет тридцать с небольшим. Крупное лицо. Темная шевелюра местами проблескивает ранней серебряной проседью.
– Рядовой Ворошилов! Рассказать надо все и без утайки. А речь пойдет о сравнительно недавнем инциденте, имевшем место в ночном бою на мосту через реку. Вспомнили? Вижу, что вспомнили. Так вот там артиллеристы в силу то ли необыкновенной дерзости, то ли преступной растерянности, потерявшись в пространстве, открыли огонь по своим же! Как такое могло случиться, а, товарищ Ворошилов? Вы не молчите, вы вспоминайте и говорите. От вашей искренности теперь может зависеть судьба этих горе-артиллеристов… Позавчера, правда, вышел приказ Верховного о расформировании заградительных отрядов, но это не снимает ответственности за преступные действия артиллерийского расчета!
– Там такая карусель была, – отозвался, проглотив тугой комок в горле, Климент, чувствуя дрожь, несмотря на ровный и тихий голос особиста. Даже местами, казалось, голос вкрадчивый, но вполне допускающий по своей интонации доброжелательность собеседника. – И рассвет тогда еще толком не начался. Темно было.
– Вы мне тут пейзажи не рассуждайте, вы ближе к тому, о чем идет речь! – настойчиво поторопил Климента особист. – Сами лично видели, как пушка ударила в противоположную сторону? То есть не по врагу, как надлежит, а по своим же? Видели? Не видели? Что можете сказать? Ну?! Только врать не советую…
– Сам не видел.
– А ваши сослуживцы, кто был в том ночном бою, говорят обратное. Четко и определенно, был заряд, был выстрел, опять заряд, опять выстрел. И стреляли бы еще, да снаряды кончились! Так?
– Я, товарищ капитан, только хорошо помню, что немецкие танки с краю, то есть на берегу, показались. По ним огонь вели. Это точно. И точно, что снаряды тогда кончились.
Говоря обо всем этом, Климент лихорадочно перебирал в памяти тех, кто мог все четко видеть. Какие сослуживцы? Что они могут сказать? Анисимов убит, Гусаков пропал без вести, что стало с незнакомым танкистом – неизвестно.
– Меня-то самого контузило в тот момент, – продолжал Климент. – Правда, легко, но сознание потерял.
– Что легко это хорошо, а может, и плохо, что легко, – двусмысленно произнес особист. Он постукивал костяшками пальцев по столику. – Так. – Повисла тишина, особист, видно, размышлял, как дальше поступить. – С вами мы не прощаемся.
– Товарищ капитан, разрешите в роту?
– Какую роту?
– Готовиться к маршу.
– Какому маршу? – ухмыльнулся особист. – У вас теперь одна задача, товарищ боец, выйти отсюда без конвоя. Поедете со мной.
И без того паршивое настроение капитана Суходолина стало еще паршивее после приезда в батальон особиста из дивизии.
– Забираю для дальнейшего выяснения обстоятельств, – повторял в сердцах брошенную особистом фразу комбат.
Он яростно чиркнул спичкой о потертый коробок, крепко зажав папиросу зубами. Глубоко, с наслаждением затянулся, переключаясь в мыслях на предстоящий марш, до которого оставалось всего ничего. А тут еще лучшего ротного потерял. Пару дней назад старшего лейтенанта Анисимова «снял» снайпер. Нелепо получилось. За плечами три с половиной года войны в пехоте. Из таких переделок выходил без царапинки и выводил своих людей! И тут, на тебе. Снайпер – невидимый для посторонних глаз стрелок, разящий человека наповал одним-единственным нажатием пальца на спусковой крючок. Прямо в траншее и упал ротный, раскинув ноги, скользя ногтями по жердяной обшивке земляного ската. Всего-то не дошел до НП нескольких шагов. Пуля вошла аккурат рядом с красной звездочкой на околыше…
Снег повалил хлопьями затемно, когда небо на востоке пока оставалось фиолетовым, а земля была окутана предрассветной тишиной. В такое время, должно быть, в уцелевших деревенских курятниках просыпались горластые петухи.
К рассвету снег покрыл накаты блиндажей, брустверы, плащ-накидки часовых. Под белым покрывалом окопный мир неузнаваемо изменился…
По первому насту выходил на марш батальон. Остались позади избы и колхозные постройки, мельницы с распластанными крыльями, начались редкие перелески. Время от времени к голове колонны возвращались высланные вперед разведчики из боевого разведывательного дозора, докладывали обстановку на дорогах. Снег таял на лицах бойцов, оседал в складках одежды.
– Хорошая примета, когда в дорогу дождик начинается, – заметил идущий молодой боец. – Мама всегда так говорила…
– Сейчас-то снег идет, – отозвался его задний сосед по колонне.
– Какая разница. Божья благодать – осадки с неба.
– Хорошо, замполит не слышит.
– А он что? Не человек?
– Ты к чему?
– Всякий человек должен уверовать…
– Во что? В приметы, придуманные попами?
– Вся наша жизнь – одни сплошные приметы. И как мы и почему рождаемся – тоже примета.
– В чем она?
– В том, что судьба появиться на свет, что мамка с папкой постарались и жизнь подарили. Новый человек – продолжение рода. Человек рождается, растет и в итоге дарит жизнь другому человеку, своему ребенку. Значит, продолжаться роду дальше, не прерываться, оставлять за собой потомство…
– Да ты никак философ?
