– Почти в самую точку угадали, – обрадованно заметил пожилому бойцу боец помоложе. – На фронт попал с четвертого курса лингвистики Московского университета.
– Это что за профессия такая?
– Это профессия, которая занимается наукой о языках…
Прозвучала команда прекратить всяческие разговоры. В лесу нарастал шорох двигающейся массы людей. Скоро санная дорога опустела. Остался снежный наст, истоптанный сотнями подошв. Сосны и ели, пушистые и крепкие, стояли недвижно, опустив отяжелевшие от снега ветви. На широкие лиственничные лапы медленно опускались снежные хлопья. Колонна проходила, и лес снова погружался в сосредоточенную тишину. И малейший звук – писк какой-нибудь птицы, треск ветки под тяжестью пробежавшего зверька, постук дятла – раздавался отчетливо и чисто.
Через полтора часа сделали короткий привал. Перемотали портянки, справили легкую нужду, перекурили по самокрутке на двоих и двинулись дальше.
Шли молча. Снег больше не падал. Он мягким ковром застелил землю, скрывая под собой оставленные войной следы. Воздух легкий, прозрачный и чистый. Каждый из бойцов мысленно сосредоточился на одном: шагать размеренно, чтобы сохранить силы на время марша. Прошли заросшее болото. Кое-где изо льда проглядывают зеленые листья кувшинок, желтые стебли тростника, камышовые стрелки.
– Товарищ капитан! – толкнул комбата командир первой роты. Впереди темнели фигурки дозорных. Они приближались. Старший дозора доложил обстановку.
– Все спокойно, товарищ капитан.
– Что впереди?
– Километрах в двух сожженная фашистами деревенька. Встретили бабку. Говорит, в деревеньке все пусто.
– Бабку? Какую еще бабку? – удивился Суходолин.
– Настоящую. Старую. Возвращается в соседнюю деревню к своим родным. Мол, наведывала родные пепелища. Видно, что-нибудь отыскала на пожарище. Узелок при ней был.
– А про соседнюю деревню спросили?
– Спросили. Там сохранились чудом несколько изб. Говорит, что в отместку партизанам каратели все пожгли кругом.
– Да-да, – с горечью произнес, вздыхая Суходолин. – Партизан – народных мстителей – что-то не видать, одни спаленные в расплату деревеньки…
Он отдал приказ сделать остановку и надеть маскхалаты. Давно выкатилось яркое солнце. Белизна свежего покрова слепила глаза.
– Какой снег! Сияет, будто усыпан алмазами! – восхищался один, путаясь в штанинах маскхалата.
– Не снег, а сахар! – засмеялся другой, отойдя в сторонку и набивая снегом рот.
Бойцы стаскивали с плеч тяжелые вещмешки, набитые сухпайком и боеприпасами, разворачивали просторные белые, как исподнее, маскхалаты. Помогали друг другу натягивать их поверх шинелей. Отряхивая автоматы от налипшего снега, удобнее вешали на ремни. На все про все комбат дал десять минут, и колонна снова тронулась с места. Снег почти перестал.
Батальон, четыреста пятьдесят человек, медленно втягивался в проселочную улицу некогда стоявшей на этом месте деревеньки. Чернели длинными кирпичными трубами печные дымоходы. Кроме обугленных печей, покрытых снегом, почти ничего не осталось.
– Интересно, где жители? – спросил Епифанцев.
– Известно где, – отозвался Фронькин. – Кто в Германию услан, кто в партизаны подался… Правда, я их в лицо ни одного не видел за всю войну-то…
Колонна батальона почти вся втянулась в улицу. Никому из четырехсот пятидесяти человек и в голову не могло прийти, что за железными заслонками печей, в загнетках, затаились немцы, сжимая задубевшими пальцами приклады короткоствольных пулеметов, крепко в такой-то тесноте прижатых к себе вдоль тела. Немцы ждали сигнала – длинной очереди пулемета, установленного в крайней, на выходе из деревни, печи.
Батальон так и не понял, что произошло, как отскочили слева и справа заслонки в печах, запорошенных свежим снегом…
…Сектор обстрела пулеметчиков в засаде был определен предельно точно. Из-под перекрестного кинжального огня, который словно кто-то корректировал, не ушел никто. Минуты через три все было кончено.
Когда стрельба прекратилась, из печных загнетков стали выползать чумазые немцы, выталкивая вперед себя пулеметы, на раскаленных стволах которых шипел снег. Стаскивая с плеч автоматы, специально подобранные для такого страшного дела, низкорослые немцы медленно двинулись к месиву побитого русского батальона. Русские в продырявленных маскхалатах устилали всю длину улицы выжженной деревеньки. В разных концах ее затрещали сухие автоматные очереди. Добивали раненых.
Немецкие диверсанты стали молча сворачиваться. Собрав все оружие, пустые подсумки, тугие ранцы, заторопились через сугробы к темневшему лесу. Убитых не обыскивали, только наспех срезали ножами планшетки у командиров. Немцы уходили. Один из них, фельдфебель, остановился у двух тел. Они лежали неестественно. Словно один прикрывал другого. Сверху мужчина. Под ним женщина. Рядом валялась ее шапка. Шелковистые русые волосы рассыпались по снегу вокруг непокрытой головы.
