– Обходной маневр составит верст двадцать с гаком.
– Да гак триста верст, – прошептал один ротный другому.
– Разговоры! – повысил голос комбат. Ротные больше не шептались.
– Батальон совершит марш по так называемой выжженной территории. Там, правда, боев не было. Все сожгли фрицы. Там, видите ли, партизаны какие-то объявились. Подстрелили на дороге мотоциклетку… Приехали каратели и три деревни превратили в факелы… Исходный пункт марша вот здесь. – Красный карандаш комбата уперся в изгиб синей прожилки реки на карте. – Затем резкий марш-бросок напрямик через замерзшее болото. То есть, прямо в стык обороны двух пехотных полков противника. Рядом железнодорожный разъезд. На нем составы с горючим и боеприпасами. Понятно? В принципе идея отвлечения значительных сил противника на себя не нова. Все детали позже. Вопросы есть?
Комбат закончил. Ротные командиры молчали.
– Понимаю ваш немой вопрос: а что дальше? Дальше поступят указания, как говорится, по ходу пьесы. Ясна задача? Точнее, первая ее половина? Сами понимаете, немецкая агентура не дремлет… И последнее, учтите, нам не нужна пиррова победа. Понятно? Сейчас не начало войны. Людей надо беречь. Беречь, – повторил твердо Суходолин. – Всех бойцов, кто с изъянами, больных, даже гриппом, даже с потертостями ног, – всех оставить. Передать в комендантский взвод. Это приказ.
Вечером, видя неспокойное, более того, напряженное лицо командира, Аннушка спросила:
– Что?
Тот не ответил, разрывая уголок новой пачки папирос.
– Женя, что? Что такое? – повторила Аннушка свой вопрос.
– Не знаю.
– Что не знаю. Ты о чем?
– О тебе.
– Обо мне?
– Да.
– Женя. – Она по привычке потерла его колючую от щетины щеку теплой ладошкой, которую комбат тут же перехватил своей широкой твердой ладонью и поцеловал.
– Что-то новенькое, – засмеялась Аннушка, заглядывая Суходолину прямо в глаза.
– Никогда не целовались?
– Да нет, я не о том. – Она тихонько освободила свою ладошку и обняла Суходолина за шею. – Такой мрачный. О чем задумался, товарищ капитан, – шутливо потрепала его за погон.
Лицо его, на несколько секунд посветлев, приняло прежний вид. Капитана словно что-то сильно угнетало. Повторил: – О тебе.
– Обо мне?
– Не знаю, как поступить… И не знаю, как сказать…
– Чего сказать? О чем сказать? – еще более удивилась Аннушка, вдруг поняв, что время шуток закончилось и дальнейший разговор принимает совершенно иной оборот.
– И оставить тебя тут по каким-либо причинам не могу. Да и какие могут быть причины, если выступаем в полном составе. И брать в рейд тревожно… Что-то мне не нравится в постановке всей этой операции. Слишком на виду решили наши отцы-командиры поиграть в оловянных солдатиков…
– Ты о чем, о предстоящем марше? Вот чудачок ты мой, хороший капитан. – Аннушка нежно прижалась к Евгению, обнимая его за широкие сильные плечи. – Ты же знаешь, что штабисты все просчитали, все учли, поэтому надо верить только в успех…
В блиндаж, кашляя, вошел пожилой боец.
– Товарищ капитан, там вас особист разыскивает, сюда направляется.
– Не понял. – Суходолин резко поднялся с лавки и, поправляя на ходу портупею, поторопился на выход.
– Товарищ капитан, партсобрание, – доложил другой посыльный.
– Мне что, прикажете разорваться на две части? – психанул Суходолин. – Там особисты, здесь коммунисты. Что важнее? Какие особисты? Зачем особисты? – предчувствуя недоброе, сам себя спрашивал комбат.
Оставшись одна, Аннушка присела на краешек нар. Слегка кружилась голова. Впервые она ощутила тошноту несколько дней назад во время перевязки раненых.
«Скажу о беременности после марша. – Она полностью убедила себя в своем намерении, окончательно подавив в себе желание сообщить об этом сейчас. – Иначе уйдет без меня».
На душе все равно как-то неспокойно. И ночью плохо спалось. Едва задремлется, как словно кто толкнет. И сердце часто заколотится в груди…
Дашка, подружка по медсанбату, правда, настаивает на том, чтобы Аннушка сказала о будущем ребенке своему капитану Суходолину.
– Лучше пусть узнает от тебя, чем от других, – твердила Дашка.
– Но только ты одна посвящена в эту тайну! – Аннушка с надеждой смотрела на подружку. – Ведь ты же не проболтаешься? Да? Не проболтаешься?
– Я-то нет. Ни за что на свете, – клятвенно и горячо успокаивала та Аннушку. – Но дело такое. Наступит время, и уже не сможешь это скрыть от других. – Дашка недвусмысленно повела глазами на занавешанный плащ-палаткой вход в их землянку.
– Вот наступит время, тогда и сообщу.
– А что же сейчас мешает?
– Время пока терпит.
– Ох, Анка, доиграешься, – вздыхала подружка, укладывая в походную брезентовую сумку с лямкой бинты, вату, пузырьки с лекарствами.
– А как бы ты поступила на моем месте? – спросила Аннушка, протягивая иголку с намотанной тонкой шелковой ниткой, на случай, если придется зашивать раны.
– Ну, даже и не знаю, – тряхнула кудряшками Даша.
– Вот и я сначала не знала, а теперь твердо знаю, что после марша все и откроется для товарища капитана.
– Так-то оно так. Лишь бы все нормально было.
– В смысле?
– Чтобы все благополучно закончилось.
