Гараж новый, а здание, которое к нему примыкает, наоборот – старое. На табличке значится: «Таллингтонская фабрика по изготовлению ниток и иголок». Тут уже давно никто не работает: окна заколочены, а доски заросли толстым слоем жирной черной грязи. Кто-то, наверное, решил перестроить фабрику в жилой дом как раз перед последним экономическим кризисом.
Я гоню прочь непрошенные мысли – меня же не убивать сюда привели? Дедушка рассказывал: привозят тебя обычно куда-нибудь, такие все из себя дружелюбные, а потом бах – пуля в затылок.
Засунув руку в карман, я принимаюсь незаметно стягивать перчатку. Сердце колотится, как бешеное.
Подходим к лестнице, Стенли немного отстал, Захаров жестом приглашает меня подниматься первым.
– Лучше вы, я-то не знаю, куда идти.
– Осторожничаешь? – смеется он и поднимается сам.
За ним Стенли и громила, я позади. Снял-таки перчатку, сжимаю ее в кулаке.
На втором этаже коридор, освещенный мигающими лампами дневного света. Некоторые перегорели. Передо мной маячит спина громилы. Подходим к большой железной двери.
– Надень, – Захаров достает из кармана пальто черную лыжную маску.
Страшно неудобно натягивать ее на голову одной рукой. Они, наверное, заметили, что вторую я держу в кармане, но молчат.
Стенли стучит, три раза.
Дверь распахивает какой-то незнакомец. Лет ему около сорока. В грязных джинсах, голый по пояс, высокий, худой, со впалой грудью и весь в татуировках: скелеты, отрубающие головы обнаженным женщинам, черти с раздвоенными языками, надписи на кириллице. Татуировки набиты черной краской, а рука у мастера дрожала – любительские; наверняка делали в тюрьме. На лицо падают длинные засаленные пряди. Одно ухо почернело, совсем как дедушкины пальцы. Он здесь не первый день: на полу стоит койка, застеленная грязным одеялом, посередине стол, сооруженный из строительных козел и куска фанеры, на нем валяются коробки из-под пиццы, почти пустая бутылка водки и завернутые в фольгу остатки пельменей.
Он с вожделением смотрит на меня, а потом на Захарова и спрашивает, презрительно сплюнув на пол:
– Это он?
– Полегче, – Стенли встает между нами, второй телохранитель прислонился к дверному косяку и чуть напрягся, словно приготовился действовать в случае чего.
– Ты поменяешь ему лицо, – отвечает на мой вопросительный взгляд Захаров, так спокойно, словно речь идет о погоде. – В память о прошлом. Ты мне кое-что должен.
– Сделай из меня красавчика, – от мужчины разит застарелым потом и рвотой, он подходит ближе, но Стенли все еще преграждает ему путь. – Хочу выглядеть как кинозвезда.
– Ладно, – я вытаскиваю из кармана руку. Без перчатки. Кожу холодит сквозняк. Зачем-то потираю пальцы.
Мужчина отпрыгивает, Стенли оборачивается и тоже пятится. Голые руки – штука опасная.
– А ты мне правду сказал? Ты ведь не хочешь от меня избавиться? Или стереть мне память, чтобы я имя собственное забыл?
– Зачем тогда тащить сюда мальчишку? – спрашивает Захаров.
Но татуированного мастера смерти он, похоже, не убедил – тот показывает пальцем на мою шею:
– Покажи шрамы.
– У меня их нет, – я оттягиваю вниз воротник.
– Нет времени на бессмысленные споры, – сердится Захаров. – Эмиль, сядь. Я человек занятой и лично бы не приехал тебя убивать. И я не рискую понапрасну.
Эмиль вроде успокоился – садится на ржавый складной стул и смотрит, не отрываясь, на мою руку.
– Зачем это? – спрашиваю я у Захарова.
– Потом все объясню. А сейчас делай, как я прошу.
Стенли бросает на меня злобный взгляд: глава клана никого и ни о чем не просит. Магический дар и не очень хорошие возможности – а у меня разве есть выбор?
Я дотрагиваюсь до грязной шеи Эмиля, и тот широко распахивает глаза. Сердце громко стучит, и у меня, и у него.
Здесь требуются точность и тонкая работа, а я никогда таких трансформаций не делал. Закрываю глаза и смотрю на мужчину своим странным вторым зрением, он становится податливым и тягучим. Внезапно накатывает волна паники – не помню подробно ни одного мужского лица. Только женщины-актрисы. В голове сплошная расплывчатая круговерть из полузнакомых глаз, носов. На ум приходит лишь Стив Броди, который играл доктора Вэнса во «Вторжении гигантских пауков».
Превратив Эмиля, открываю глаза. Похоже, я приноровился к своим способностям: из него получился вполне сносный красавчик а-ля семидесятые. Исчезли шрамы и татуировки. Ухо целое. Стенли изумленно вздыхает. Эмиль дотрагивается до собственного лица и открывает рот от удивления.
Тонкие губы Захаров изогнулись в улыбке. Очень жадной улыбке.
Потом мои колени подкашиваются, и я падаю на пол. Тело изменяется и содрогается в судорогах, пальцы превращаются в железные гвозди, кожа сползает, словно со змеи. Слышу собственный вопль, или это стон?
– Что с ним такое? – кричит Эмиль.
– Отдача, – поясняет Захаров. – Потеснитесь, ему нужно побольше места.
Кто-то отодвигает в сторону стол. Я бьюсь на полу.
– Он не откусит себе язык? – интересуется Стенли. – Как-то странно. Он же себе устроит сотрясение мозга. Надо хоть под голову что-нибудь подложить.
