Сначала я поехал в больницу в Бруклине. Посетителей не пускают, сказали мне там. Я не сумел пробиться к Сиду. Я опаздывал на работу. Оставил машину у своего дома и поехал на метро. Вышел рядом с «Мэдисон-Сквер-Гарденс». Площадь ограждали бетонные блоки, наподобие Берлинской стены. В этой стене были оставлены проходы. Металлоискатели на каждом шагу.
По бокам стояли копы с автоматами. Целые эскадроны полицейских на мотоциклах и мопедах. Были и пешие агенты ФБР, в синих куртках с надписью на спине или в дрянных штатских костюмах, которые они обычно носят. Парни из контрразведки, киношные супермены с короткими стрижками, толклись повсюду и докладывали в отворот пиджака о прибытии и разгрузке очередного лимузина с делегатами.
В нескольких кварталах, где были огорожены протестующие, слышалось пение – или же мне показалось. Интересно, Лили среди них? Решил было о правиться туда, но она ведь сейчас с людьми, которые ненавидят копов. Вышел приказ: повязать к можно больше оппозиционеров. Я постарался вы бросить из головы мысли о ней.
«Не разберешь, то ли республиканцев здесь заперли, то ли всех остальных снаружи», – сказал кто-то. «Чертова политика», – сказал другой.
Повсюду, в поисках людей для интервью, парами и тройками рыскали новостные бригады, вдоль улиц выстроились колонны машин от телевидения. Я достал телефон и позвонил человеку, которому потребовалось мое знание русского. Минуту спустя он подкатил на машине без номера, бордовой «краун-виктории». Вылез, пожал мне руку.
– Спасибо, что пришли, – сказал он и потащил меня за полквартала. Там, опершись на патрульную машину, стояла русская дама лет пятидесяти в мокрой от пота футболке с портретом Буша. Дама была дородная, с выпирающим животом. На заднем сиденье съежился перепуганный мальчик лет одиннадцати. Рядом с ним сидел коп.
– Что случилось? – спросил я женщину по-русски. Она подняла глаза и объяснила, что увидела на улице этого мальчика, и он показался подозрительным. У него был странный рюкзачок. Из него торчало что-то круглое, вот она и закричала: «Бомба!» В толпе оказался полицейский, он и задержал парня. «Бомба» на поверку оказалась футбольным мячом.
Я успокоил женщину, и она поведала, что прибыла на съезд из Москвы в составе делегации русских политиков. Решили посмотреть демократию в действии, сказала она.
Подобное уже случалось. Как-то в июне, ранним утром я шел по Таймс-сквер, на улице почти ни души. И у самого отеля «Мариотт-Маркиз» я заметил парнишку лет, наверное, тринадцати. День был жаркий, а пацан почему-то в зимней куртке, в серебристом пуховике. На долю секунды я решил, что он чокнутый. Чуть не прошел мимо, как вдруг увидел провод, свисающий у него из штанины – будто косичка на пейсах у хасидов с 47-й улицы.
Навстречу шел полицейский, нам с ним удалось задержать мальчишку. Мы вызвали саперов. Парень был заряжен от души, в его куртку запихали столько взрывчатки, что всю Таймс-сквер мог разнести.
Обошлось – и слава богу. Об этом не рассказывали. О живых бомбах, едва не пробравшихся на самолет, на стадион во время матча «Янки», на 6-й поезд на станции «59-я улица», под Блуминтдейлом. Об этом не рассказывали. Я все знал, потому что мне регулярно звонили ребята из департамента, которым позарез нужна была информация. Они полагали, будто я, пожив в Израиле, смыслю в таких делах. Но я покинул Израиль четверть века назад. Каждый год я летал туда на неделю, проведать маму, и все. А они звонили мне, словно я – эксперт по шахидам и способам сокрытия детонаторов под одеждой. Вот до какого отчаяния они доходили: спрашивали советов у меня.
Остаток вторника, всю ночь и всю среду, вплоть до четверга я работал на этом съезде. Постоянно названивал Сонни и в бруклинскую больницу, пытался узнать что-нибудь про Сида, который по-прежнему пребывал в коме. Ничего нового. Я пытался отпроситься, но людей в полиции не хватало, каждый вкалывал за двоих, за троих. Мне удалось лишь поспать часа два, и снова за работу. Я был выжат.
Улизнуть не получалось, и это бесило меня, потому что работу приходилось выполнять дурацкую: проверять значки делегатов, следить, чтобы вновь прибывшие не разбредались из своих загонов. На одном из пропускных пунктов я провел несколько часов, наблюдая прибывающие и отъезжающие лимузины, и мне показалось, будто я видел Дика Чейни, его мучнистое злое лицо, бледное холодное лицо гэбиста, но он, наверное, перемещается на вертолете. В жарком небе стрекотали вертолеты. Центр Нью-Йорка походил на зону боевых действий.
Самым же поразительным было то, что меня отрядили к делегации политиков из Москвы, куда входила и та толстуха, которая заподозрила бомбу в детском рюкзачке. То были особо почетные гости республиканцев. Буш всегда называл Путина по имени, как друга: Владимир.
