Я проводил свою четверку – троих мужчин и толстую даму, все в желтых ковбойских шляпах с ленточками «Буш» и «Чейни», – в «Виргилий» на 44-й улице. Они уплетали ребрышки и жареных цыплят и рассказывали, как здорово, что теперь у нас такие сильные лидеры, Путин и Буш. Они приглашали меня в ресторан «Распутин» рядом с Брайтон-Бич для продолжения банкета. Я смотрел, как они жадно хлебают пиво, лица перемазаны кетчупом. Слушал их корявый английский. Мелкие сошки, думал я, никогда им не подняться до вершин в стране, которой правит трезвенник Путин.
Утром в четверг стали просачиваться известия про захват школы в России, слухи о детях-заложниках, об убитых, о том, как родителей заставляли выбрать, которого ребенка забрать с собой из школы; слухи о бойне. В тот день я встретил своих русских на углу, они жались друг к другу, подавленные.
Я мельком видел съезд, транслировавшийся из главного зала на уличные мониторы, и думал: насколько же похожи речи этих политиканов на ту телепропаганду, которой меня пичкали с детства. Тот же стиль, тот же пафос: нужна сильная рука; всякий, кто против, – враг народа. «Враг народа». Я услышал это выражение из уст какого-то придурка, и меня едва не стошнило. Излюбленный ярлык товарища Сталина.
В принципе я аполитичен. Порой ходил на выборы, порой нет. В зависимости от того, кто играет. Клинтон мне нравился, этого не отнять, но, в чем я никому не признавался, нравился он мне главным образом тем, что у нас были общие интересы: переспать с каждой хорошенькой барышней в поле зрения.
А вот чего я действительно хотел – это стать нью-йоркским копом и, может, чтобы «Янки» снова поднялись, как в девяностые, а «Ред Сокс» крупно провалились.
Пожив в Москве, а потом и в Израиле, я насытился политикой по горло. И, переехав в Нью-Йорк, надеялся, что смогу провести остаток дней без нее. В четверг я ушел с работы пораньше, благодаря другу, который помог отпроситься. Не терпелось вырваться из города, я взял такси до дому, позвонил Максин и сказал, что выезжаю часа через два. Она сказала, что они отдыхают вовсю, плавают, собирают устриц, готовят лапшу, но скучают по мне. Я рассказал ей про русских, объедавшихся ребрышками в «Виргилии», это ее позабавило. Но не упомянул про встречу с Лили.
– Увидимся совсем скоро, – сказал я.
– Ты ведь приедешь, не обманешь? Девчонки очень расстроятся, если ты не приедешь.
– Конечно, уже почти выехал, – заверил я, недоумевая, что это она вдруг забеспокоилась.
– Там много охраны?
– Да, как на войне, – ответил я. – Но только в центре, вокруг «Гарденс».
– Манифестанты?
– Ну да. Думаю, их постараются захапать, сколько смогут.
– Что ж, наверное, им надо было радоваться уже тому, что живут в Америке, правда? – усмехнулась Максин. – Ты где?
– Домой еду, – мы как раз гнали к пересечению Седьмой авеню со Спринг-стрит.
Манхэттен будто вымер, будто в нем взорвалась нейтронная бомба: дома стоят, но людей почти не видно, даже в такой дивный вечер. Такси свернуло на Спринг-стрит. Рестораны пусты. Терраса «аква-гриля», где обычно в погожие дни не протолкнуться, почти безлюдна. «Тэйсти-Ди-Лайт» закрылся раньше времени.
Я не мог припомнить такой тишины за последние годы.
Миллионы людей покинули город. Кто-то страшился новых терактов. Другие же боялись мер безопасности, или манифестантов, или пробок, но всю неделю у меня было чувство, будто на город опустился саван из страха, тишины и тревоги. А я всегда любил Нью-Йорк именно за шум.
Я любил уличный гомон, свободу, с которой люди кричат, ругаются, поют, даже несносные автомобильные гудки – и те полюбил. В детстве, в Москве, на улицах было очень тихо, и машины практически не ездили; ни смеха, ни музыки – все боялись. Мой дядя, обитавший в Праге, рассказывал, что в Пражской весне его больше всего восхищала какофония. Но въехали советские танки, и Прага погрузилась в безмолвие.
Прибыв домой, я извлек из багажника папки Сида, вынул почту из ящика, поднялся, вывалил все на рабочий стол, сорвал с себя одежду, подошел к холодильнику и взял банку холодного пива. За пивом я просмотрел бумаги Сида, но не нашел ничего, кроме газетных вырезок и заметок о том русском корабле. На большее у меня не было времени. Я не собирался тратить свой отпуск с Максин на изучение папок. Я сложил их в ящик стола, запер его, натянул футболку и джинсы, подхватил сумку, заранее собранную для пляжа, и отправился к морю. К Максин, Милли и Марии. Заскочу лишь в одно место, подумал я, и в путь. Я обещал. Буду там к полуночи. Целую, сказала Максин. Увидимся.
Я ехал через Чайнатаун. Напротив кабачка, куда мы когда-то ходили с Лили, я притормозил. Скорчившись на переднем сиденье, выглядывая украдкой, я чувствовал себя воришкой.
Я увидел ее в окне бара. Она сидела у стойки, спиной ко мне, придерживая бокал с вином. Я смотрел на нее несколько минут. До умопомрачения хотелось зайти и поговорить с ней, но героическим усилием я собрался и решительно надавил на газ.
