— Бисова людына! Кажу — Белякови диты батьку дождают, да вин там у вас, а вона: «Беляков вакуацией займается, нэ бачилы ёго». Так вы ж разыщить, сукины диты, батьку! Вакуация, вакуация!.. Я им дала чиртив — зашевэлятся…
«Знать бы дорогу, узел в руки и — в Николаевку пешком пойти. А там придешь, кого и где искать? Опять не годится… Нет, видно, придется на хуторе дожидаться. Да и Галка — ребенок совсем, куда с ней пойдешь?» — так размышляла Нина, огорченная ничего не выяснившим разговором с Николаевкой. Галка-то не задумывалась о таком, а Нина и про то думала: сколько ж они с сестренкой на шее у тети Кати сидеть будут? Еще хорошо, как говорит тетя Катя, Гриша ушел в армию, обеспечив их с мамкой хлебушком и прочим, что пока не приходится с куска на кусок перебиваться, но тот Гришин запас, он тоже край имеет. В зиму эту, говорит тетя Катя, корову или на мясо, или продать придется, потому что кормов нет и нигде их не возьмешь. Свинья Машка так и откармливается на мясо, а корову жалко…
Нине Зорьку совсем не жалко, потому что бодучая. Один раз, когда тетя Катя доила ее, подошла Нина к Зорьке, хотела погладить, а та как мотнет головой, были б рога, запорола бы девчонку.
— Ты, дочка, отойды от ии. И вправду говорють: бодливий корови бог рогив нэ дав.
Тетя Катя жалела Зорьку, потому что ее-то она не бодала, отдавала все молоко. А молоко это, объясняла тетя Катя, — и масло, и творог, и сметана.
— А илы вы, дивчаткы, чи ни, варинэць? — спрашивала тетя Катя и поглядывала из-под брюха коровы на сестренок. Спрашивала, а руки у нее сами по себе выжимали белые струйки, которые, журча, взбивали пену в бадье. Попробовать бы подоить, да разве Зорька позволит подойти к ней чужим. И так вон как размахивает хвостом. Того и гляди хлестнет тетю Катю по глазам. Но тетя Катя приноровилась, и хвост ее не достает. А журчание струек о бока бидона как музыка… Вот только руки у тети Кати от той музыки совсем не как у пианиста, а жесткие, в трещинах и плохо сгибаются. Как-то тетя Катя взяла в свою ладонь ладошку Гали, и Галя засмеялась, увидев, что ее рука в большой тяжелой тети-Катиной кажется игрушечной, ненастоящей.
— Вот бы мне такие руки, сильные, большие, — позавидовала она вслух.
— Будут ще, успиется, вэлыкою станэшь, поработають рученьки твои и будуть в жылах, да вот с такыми узлами на суставах. И будэ их, рученьки твои, по ночам ломытэмо, аж нэ заспышь боли… Ты, Галка, мини нэ завыдуй, рукам моим. Имы можно гордытэся, они поробылы гарно, но краше було б, колы и у дояркы пальци с маникюром, нэжненьки. Ну да седни вийна, нэ до того… Фрыця надо побыть да выгнать с ридной батьковщины.
Как со взрослыми, разговаривала тетя Катя с беженками, потому что малые они, а выпало на их долю такое ж тяжкое испытание, как и у взрослых людей. И по хозяйству разъясняла, словно Галя да Нина собирались в хуторе ее жить всегда.
— Вы б уж, дивчаткы, нэ ходыли на дорогу, найдэ вас батько. А то як иду до хаты, бачу ваши фыгурки на дорози, сэрдце разрывается, — просила она, укладывая их спать.
Но и на следующий день сестренки не выдержали, стояли на дороге и смотрели на степь. И вдруг вдалеке Галка увидела бегущий прямо по целине грузовик. В кузове стоял человек и, вытянув шею, осматривался вокруг, словно что-то искал.
— Папа! — побежала, чуть не падая, навстречу машине Галя. Сзади настигала ее сестра.
Два дня Полина Андреевна жила в песчаных карьерах за городом, спасаясь от бомбежки, и все эти дни из головы не выходила одна-разъединственная мысль: дочки. Она страшилась подумать, что они растворились в огромном мире, как две малые капельки в море, и теперь уж никогда их не увидеть. Вспомнила, как в прошлом году отправляла в пионерский лагерь старшую, Нину. Впервые девочка уезжала из дома. Понимала Полина Андреевна, что едет дочь всего-навсего в пионерский лагерь, на один месяц, а все равно не могла с собой ничего поделать — совсем расстроилась. А через неделю собралась, Галку за руку, и — в поезд, к Нине…
С машиной в дороге могло случиться непредвиденное: и немецкие бомбардировщики могли налететь, и переправа через Волгу… Особенно Полину Андреевну пугала переправа. Она сама очень боялась воды, и теперь Волга ей представлялась непреодолимым рубежом, отделившим ее от мужа и от детей, если они все-таки переправились на ту сторону.
Здесь, в песках, их было человек двадцать — гражданское население, случайно не переправившееся на тот берег. У каждого сложились какие-то свои обстоятельства. Два раза в день их кормили — тот сержант, что привел сюда группу людей от берега Волги, привозил на машине и вчера и сегодня термосы с кашей, и они ели из красноармейских котелков эту жидкую пшенную кашу, наверное, оставшуюся после обеда бойцов, что стояли на позициях, готовые встретить наступающего врага.