Красная Страна полностью

Саллит надеялась, что не приведет. Она надеялась, старый скаут проведет их по огромному кругу обратно в Новый Кельн, и ее мать с отцом улыбнутся ей из дверей старого дома. Это было все, чего она хотела. Но они умерли от лихорадки, и здесь, в огромной пустоте было не место мечтам. Она глубоко вздохнула, вытерла нос, убедившись, что не заплачет. В конце концов, это было не честно. Слезы ей не помогали, не так ли?

– Старый добрый Даб Свит. – Голди дернула поводья и цокнула волам. – Слышала, он никогда в жизни не заблудился.

– Значит, не заблудились, – сказала Плачущая Скала.

Свит отвел глаза от приближающегося всадника, чтобы покоситься на нее, сидящую наверху одной из сломанных стен; позади нее садилось солнце, она качала свободной ногой, тот старый флаг был снят с ее головы, и ее волосы, серебристые, все еще с несколькими золотыми полосами, были развернуты по всей длине.

– Когда это ты думала, что я заблудился?

– Когда меня нет рядом, чтобы указать путь.

Он с сожалением ухмыльнулся на это. Лишь пару раз в эту поездку ему требовалось ускользнуть в темноте в ясную ночь, чтобы повозиться со своей астролябией и взять правильное направление. Он выиграл ее в карты у ушедшего на пенсию капитана, и за эти годы она доказала свою чертовскую полезность. Иногда быть на равнинах, это как на море. Ничего кроме неба, и горизонта, и чертова стонущего груза. Нужна уловка-другая чтобы соответствовать легенде.

Бурый медведь? Он убил его копьем, а не голыми руками, и тот был старый, медлительный и не особо большой. Но это был медведь, и он его убил, ладно. Почему народ не удовлетворится этим? Даб Свит убил медведя! Но нет, им надо нарисовать картину, все невероятней с каждым пересказом – голыми руками, потом спасал женщину, потом там было три медведя – пока он сам не становился лишь разочарованием рядом с этой байкой. Он прислонился спиной к сломанной колонне, сложив руки, и с неприятным, неприятным чувством в животе смотрел, как галопом приближается всадник, без седла, на манер духов.

– Кто сделал меня таким охуенно восхитительным? – пробормотал он. – Уж точно не я.

– Хм, – сказала Плачущая Скала.

– Никогда в жизни у меня не было возвышенных мотивов.

– Ух.

Было время, он слышал истории о Дабе Свите, совал пальцы за ремень и задирал нос, обманывая себя, что такой его жизнь и была. Но годы шли так же тяжело, как всегда; у него их оставалось все меньше, а историй было больше, пока они не стали историями о человеке, которого он никогда не встречал, добившемся того, на что он никогда и не мечтал замахнуться. Иногда они вызывали осколки воспоминаний о сумасшедших и отчаянных боях, или о скучных путешествиях в никуда, или об иссушающих поездках в холоде и голоде, и он тряс головой и удивлялся, что за ебаная алхимия превратила эти эпизоды обычной неизбежности в благородные приключения.

– Что получили они? – спросил он. – Кучу историй, чтобы развесить уши. Что получил я? Ничего из того, с чем можно уйти на пенсию, это уж точно. Только изношенное седло, и мешок чужой лжи.

– Ух, – сказала Плачущая Скала, будто это был естественный порядок вещей.

– Не честно. Просто не честно.

– Почему должно быть честно?

Он согласно проворчал. Он больше не старел. Он был старым. Его ноги болели, когда он просыпался, и грудь болела, когда ложился, и холод пробирался вглубь него, и он смотрел на дни позади и видел, насколько их было больше, чем тех, что впереди. У него не было представления, сколько еще ночей он сможет спать под безжалостным небом, но люди все еще смотрели на него с благоговением, словно он был сам великий Иувин. И если б это привело к реальной выгоде, он смог бы утихомирить бурю или уничтожить духов молнией из задницы. У него не было молний, не у него, и иногда после разговора с Маджудом и игры этой роли – все-знает-и-никогда-не-увиливает – лучше, чем смог бы сыграть сам Иозив Лестек, он взбирался на лошадь, и его руки дрожали, в глазах было темно, и он говорил Плачущей Скале:

– Я утратил свою силу, – и она кивала, будто это был естественный порядок вещей.

– Раньше был кем-то, разве нет? – пробормотал он.

– Ты все еще кто-то, – сказала Плачущая Скала.

– Кто тогда?

Всадник остановился в нескольких шагах неподалеку, хмуро глядя на Свита, и на Плачущую Скалу, и на руины, в которых они ждали, подозрительный, как напуганный олень. Затем он перекинул ногу и соскользнул вниз.

– Даб Свит, – сказал дух.

– Локвей, – сказал Свит. Это должен быть он. Он был из нового типа, с мрачным видом, во всем видел плохое. – Почему здесь не Санджид?

– Ты можешь говорить со мной.

– Я могу, но зачем мне?

Локвей ощетинился, весь гневный и надутый, как всегда бывают молодые. Скорее всего Свит в молодости был таким же. Скорее всего он был хуже, но черт возьми, если все это позерство не утомляло его в настоящем. Он махнул духу рукой.

– Ладно, ладно, мы поговорим.

Он вздохнул, и то неприятное чувство не стало слаще. Он долго планировал это, обсуждал каждую сторону, выбирал путь, но последний шаг был самым важным.

– Говори тогда, – сказал Локвей.