– …! На ровном месте!.. – кричала баба. – На ровном месте! Махать ты будешь… Я сейчас сама махну, и мало не покажется! – поминалась “ее” мама в Волгограде и давние счеты с “его” родней. – Придурок! Тормоз! Все, не подходи ко мне!
– Свет…
– Никогда! А ты иди зубы почисть и быстро спать!
Соседи вытолкали вон мальчика – мальчик застыл в коридоре с полотенцем на шее, схватившись за поручень, обняв поручень, прижавшись щекой, словно утопающий держась за подвернувшееся наконец бревно, встретился взглядом с Шкр-овым и отвернулся: это никого не касается.
– Собираюсь в Паттайю, – сообщил преподаватель. – Хоть и сезон дождей. Захотелось вдруг общения, – и робко поднял глаза на Шкр-ова, – острых ощущений. Думал в Хорватию. Там нудистскими пляжами завлекают. А до этого пять лет в Абхазии отдыхал. Там привлекает, что на пляже – совершенно один. Что вы не раздеваетесь? Не стесняйтесь. Давайте закроем дверь?
В последнем незанятом купе Шкр-ов заперся, чтобы ослабить зловещие возгласы проводницы: “Кат-лет-ки по-донбасски!”, чтоб не просунулись чудовищно раззявленные черные зубастые морды под молитвенное: “Кета, лещ, горбуша, сомики; берем, ребята, подешевле…”, встречный поезд тащил мимо возможности: в одном купе целовались, в следующем, болезненно прищурившись, спала женщина, вцепившись жилистой рукой в сомкнутые рукоятки сумки; дальше: женщина размахивала страшной вилкой – что она говорит? – на потолке мигала пожарная сигнализация, как огонек плывущего высоко самолета. Шкр-ов поднес губы к оконной щели – из нее коротко пыхало ночной сырой стужей, перестукивающейся и шипящей, звезд больше не видать, только поближе к поезду мелькают какие-то белые столбы, почему все потеряло смысл, если бы уснуть, сон – охранительное торможение клеток головного мозга; он застелил полку, в которую меньше дуло, зажмурился и начал смотреть, что покажут. Сперва показывали лес и лес, мелькающий за окном без железнодорожных шторок. Потом как-то стемнело, и дальше уже показывали что-то без цвета, вернее, что-то, в чем цвет не имел значения, там его не просто не было сейчас, цвета там вообще не существовало.
Нет, не получалось как у всех – все повалились и уснули разом, простодушно выставив в коридор сандалии и кроссовки, подозрительно одновременно, словно намеренно бросили Шкр-ова одного, что-то приближавшееся знали. Или просто измучены духотой. В Чернянке стояли двадцать шесть минут, меняли тепловоз, далеко от станции – здесь никто не садился, проводница отперла: “Десантируйтесь потихонечку”, и он спрыгнул на щебенку, вот – сюда, в его вагон из тьмы раздраженные санитары тащили ущельем меж вагонами и цистернами носилки, женщина с прической, напоминавшей нависший надо лбом утюг, направляла их; точно – в мое купе! – поближе: в руках женщины оказалась кошачья переноска, несли старика – старик втянул щеки и свалил облысевшую голову набок, нарядили его в костюм, выглядевший новым, словно там, куда старик собрался отправиться, встречали по одежке. Шкр-ов отвернулся и ушел к молотковым перестукам и ощупывающему свету фонариков – осталось запастись свежим воздухом. Все отмеренное уже случилось. Дно.
В купе он долго не возвращался, женщина с утюгом на голове возилась с пуговицами и наволочками, поправляла, подкладывала, укрывала, поила, какие-то таблетки, “Спокойной ночи, папа”, и ушла в плацкарт, ее сменил ветеран с наградами, ползший из вагона-ресторана, – может, их везли праздновать Девятое мая? Может быть, даже в Волоконовку, но разговаривали ветераны, как незнакомые, – голоса их Шкр-ов слышал неясно, словно сквозь сон, будто они, старики, уже забрались на небо или преодолели значительную часть пути до облаков.
– Четверых детей чужих воспитал, – размеренно говорил тот, что лежал, первое, что, видимо, постоянно приходило в голову, в эти оставшиеся ему часы и дни. – Потом уже узнал. Такая она была, – и вздохнул, но без осуждения, с болью от того, что “была”, – так казалось Шкр-ову. – При немцах – с немцами. После немцев со мною… Ребятам она перед смертью призналась, а девчонкам еще раньше… Девчонки знали. А я – нет. Но они ничего, так… Нельзя сказать, что заброшен. Всегда есть на хлеб и чистую рубашку. Старший сын на генеральской должности в Белгороде, звонил, поздравил. Но внуков не вижу…
– Пусть это все уходит в историю, – второй старик оглу-шенно не знал, что полагается… при таких вот э-э… обстоятельствах, и решил применить лично опробованное единственное средство, существенно продлевающее жизнь.
– Так она давно уже в истории, – живо, но с оттенком раздражения, разве об этом. – Ее уже нет, – и волнуясь, как о познанном чуде, торопясь донести. – Оказывается – в одном миллилитре – спермы! Должно находиться – двадцать миллионов – сперматозоидов! – для него важным было выговорить верно. – И все они должны двигаться вперед, чтобы были дети. А нет столько – заниматься… ну вот… как это – сексом можешь. А детей не будет. А у меня, – воскликнул с горечью, – всего миллион! – не сказал “было”.
