– А если фундамент свайный?! – Шкр-ов порвал свои бумажки с омерзительным треском, с каким рвутся только деньги. – А если котельная в цоколе? А терраса застекленная и отапливаемая – считается? Будет скидка, если второй этаж из бруса?! А если септик с гидроизоляцией? На двадцать кубов? Почем кубик говна? Сколько за второй камин и чердачное окно, если запорное устройство на пружине?! Где у вас уголок потребителя? Должен быть – я имею юридическое образование! – Сел на траву, под кусты, растущие тесным сплетением, взрывом из одной точки, скрытой землей, на бычки и пивные пробки, чуя, как душное сильно накатывает волной и слабо отступает, всегда мог объяснить про себя: не выспался, неблагоприятный (в газете писали) день, опять обожрался на ночь, устал; сейчас – не мог. Смотрел, смотрел на часы, пока не явилось доказательство жизни – стрелки шелохнулись, уменьшился угол. Воробей деловито склонился над оглушенно трепыхающимся жуком, завалившимся на спину, – для начала отклевал по одной отбивающиеся ножки, после чего жук оказался неподвижным, как бы уже и не живым и не кричащим, продуктом, готовым к употреблению, затем отслоил и оторвал половину панциря. Все это сейчас пройдет. Так надо писать на обертке жизни.
– Шкр-ов! – его опознал старик, кативший велик с корзинкой над передним колесом.
Шкр-ов растерянно встал: мужик неотменимо оказался его одноклассником – Мишкой Беспалько, но и настолько же неотменимо точно – был стариком, потерявшим пару зубов, плешивым, колюче запорошенным седой щетиной, – это не могло соединиться, но уже не разъединялось, Шкр-ов с неподвижным ужасом страшного сна смотрел на него (дружили, дрались с вокзальными, Беспалько его, как слабого, защищал)… Как на собственную ногу, прихваченную трясиной (он помнил, как на Но-воездоцкой в камышах тонул теленок), – не вытащить, сейчас медленно потянет все остальное за собой, и бессвязно:
– Видал, Миха, какая у вас церковь… Эксклюзивные военные и ветеранские гробы. Услуги в организации поминальной трапезы. Лифт для опускания гроба-холодильника. Полный спектр. Омовение, облачение, бальзамирование и драпировка земли лапником! – В корзинке у старика Мишки лежало что-то мясное, прикрытые газетой, Шкр-ов вспомнил хоть что-то личное: – Как твоя крестница?
– Хорошо! – весело ответил Мишка. – Инвалидность оформляем, легкую такую. Эпилепсия. Но не падает, так, сползает. Родители такие нервные. Мать вообще сумасшедшая. Отец чуть что – кричит, – вгляделся. – Ты чо так выглядишь плохо? Постарел. Схуднул. Серый какой-то… Не болеешь?
– Не знаю.
– К бабке тебе надо на Суханову гору… Бабка у нас появилась, непонятно откуда, Бог, наверное, привел. Рак останавливает. Воск над тобой нальет в чашу с водой, и ты ей открыт. Я только нарисовался, она: тебя собака в детстве напугала. Все про меня рассказала! А воск потом выбросишь на первом перекрестке… Уже из Воронежа ездят, из Ростова, немцы… Это тебе не… – Мишка указал на храм.
– На Суханову гору.
– К бабке, – с уважением к известной силе утвердил таксист и похвастался машиной, словно продолжая начатый разговор. – Моя первая жена.
– А вторая?
– Такса есть. Длинношерстная.
На поворотах и над братскими могилами целились в небо пушки, минометы и танки, ветер шевелил пух на брюхах сбитых кошек, прилипших к асфальту, по горе над Новой Симоновкой шевелились, ползали…
– Что это?
– Да байбаки. С Украины мигрировали… Двести рублей. Отсюда ножками. Бабка не любит, когда до кельи подъезжают.
Шкр-ов заплатил:
– Все как обычно? Отстегиваете на общак?
– Ага-а… А с тех денег в зону – одна шпротина попадает, с седьмого раза.
Поднимался вдоль меловой осыпи, над крышами Суханова – домов сто, внизу, на поляне у школы, останавливались местные и показывали на Шкр-ова: еще один; уже взмок и запыхался, но впереди и выше видел только цветущие яблони и ласточек – то прошивали небо быстрыми нырками, то часто промахивали крыльями – раз, раз, раз! – словно что-то измеряя, неизвестная птица мелькнула совсем низко, едва не тронув его волос, бросив в уши упругий, растопыренный пернатый воздух – а вот: сперва показалась высокая труба, а под ней и строение вроде сторожки, обложенное силикатным кирпичом, на дубке у двери лысый мужик в армейской рубахе поправлял косу:
– К матушке? Сейчас нельзя, ждите.
Что он сможет сказать? В заросли орешника указывала табличка “Туалет” – это когда очереди, “в сезон”… Как описать? Я чувствую себя как в капле. В чем-то отдельном и падающем, прозрачном, но безвыходном. Как-то странно просыпаться и вставать по утрам. Слова засохли в горле и, когда выходили, корябались:
– А это? – Шкр-ов показал на черный суставчатый бич, кольцом висевший на гвоздике за спиной у лысого.
– Плеть, – тот протянул руку и показал на биче узлы. – По числу смертных грехов. Мы иногда просим: посеки нас, матушка, за грехи наши. И бьет, – и, как бы удивляясь, добавил: – Больно так.
