Похоже, Шкр-ов признал. В его отсутствие этот город стал похож на Москву, подравнялся. Все такое же. Но поменьше. Прохожие держат в кулаках мобильники, как православные образки. Кока-кола в стекле. Две девчонки из эмо-движения с черными веками. Мотодебил в кожаной жилетке, в фашистской каске с рожками. Особняк начальника ФСБ. “Зона” – так и делает школьные мелки. Ресторан с кальяном. Пара богатых сынков на “Ауди”, зябнущий каменный Ленин. Возьми кредит – на каждом углу. У “Царства вин” покрикивают: “Воло-конов-ский «Спартак»!!!” Погранцы. “Единая Россия”. Таможня. Развалины детской библиотеки. Вай-фай. Шприцы. Только черных поменьше, а так – Москва, уменьшенная, сокращенная до модельной малости, способной дать кому-то примерное представление без лишних временных затрат, что за Москва такая была, есть… Не ясно, для чего это сделано. Кому это нас собираются показать. А когда еще пустят скоростные железные дороги… Шкр-ов всё больше терял себя, и родня правду кричала: да тебя не узнать! другой совсем стал! ничего не ешь! Не мог объяснить, не хотел смотреть участок, не слушал про глину и ж/б плиты по дешевке б/у – застыл, погуляю один, в спину кивали: наскуча-ался, родина-а…
Афиши: довыборы в областную думу, представление лилипутов и уссурийских тигров на сцене ДК железнодорожников, на солнцепеке отмечали День Победы – дедов в карнавальных пилотках усадили на скамьи спиной к Вечному огню через одного со старшеклассницами с голыми коленками в фартуках советской школы и с белыми бантами – деды, горбясь, опершись кривыми руками на выставленные вперед палки, мучаясь на жаре, смотрели, как патлатый малый с фальшивой медалькой приседает и подпрыгивает, делая вид, что это он напевает: “Как-то летом, на рассвете…”, единственную бабку, обутую в незашнурованные кеды, усадили позади всех на раскладном рыбацком стуле – она двумя трясущимися руками держала эскимо как что-то совершенно неведомое, и с трудом подносила к заранее открывающемуся черному рту. Как только пляски с красными флагами закончились и микрофон принял батюшка, тучный, в круглой шапке кирпичного цвета, все вдруг поднялись и повалили в разные стороны, деды расползались, глядя в землю, сжимая понурые факелы из цветов, только бабку уводили пустой – Шкр-ов мигом купил упакованные розы, догнал, разинул рот благодарить – бабкина провожатая отмахнулась:
– Глухая! Она вас не слышит, – забрала розы и тряхнула ими перед бабкиным носом: видишь, старая? Тебе, тебе!
Батюшка помладше, видимо из подручных, с рыжеватой кудрявой бородой до пупа, попросил, глядя куда-то за спину Шкр-ову:
– Если вам что-то надо, поторопитесь, я буду закрывать. Издалека?
– Москва. – Шкр-ов прошел в церковь, взял с прилавка два листка – опять не удержал. – Дом строю. Позову вас освятить. А может, и жить перееду, – нагнулся и писал имена, разделяя на “еще” и “уже”.
Батюшка покосился на его столбцы и сильно сжал кончик бороды, словно освобождая от влаги:
– Пятнадцать рубликов имя.
Шкр-ов возмутился:
– Да в Москве – по два пятьдесят!
– Это вы давно, наверное, заходили, – усмехнулся батюшка с неприятной недоверчивостью. – Сейчас по два пятьдесят уже нигде не стоит. Даже в регионах. Два пятьдесят! Воображаю, что они вам… За два пятьдесят… А мы ваши записочки передаем на молитву – оптинским старцам! И если вы человек просвещенный, наш, россиянин, должны понимать – выше качества нет. Их молитву – напрямую Бог слышит, дойдет в тот же день, тут у вас гарантия! И если, – батюшка провел бледным пальцем по именам родни, – больше тридцати, скажем, имен, я вам скидочку – праздничную, выходного дня, плюс как впервые заказавшему – пятнадцать процентов, больше не могу. И подарок от храма – два календарика, они освящены, исцеляют, можете к болящим…
– А дом? Сколько стоит освятить? – задохнулся от обиды Шкр-ов.
– Пятьсот. Если один этаж. Такой – просто дом. До ста квадратов. Двухэтажный – тысяча. Если без мансарды.
