И встала – голову ее покрывала черная шапочка с нашитыми красными языками пламени, взяла из коробки от сахара свечу и подкралась к огню, поджечь.
– Как дядь Боря ваш?
Заключительный муж Гусаковой, лет на тридцать младше, работал, кажется, сантехником, но, непонятно где набравшись блатных понтов, сел за драку, с “зоны” вернулся с язвой, баба Ду-ся отпаивала его молоком, а он продолжал кидаться на людей.
– Бог, видно, оглянулся на мои страдания, – Гусакова отвечала словно сама себе, не оборачиваясь. – Ехал на мотоцикле на Новоездоцкую, один и дорога пустая. И одно-единственное дерево там стояло. Он точно в него головой, – никак не могла зажечь свечку, совала куда-то одинаково мимо, словно видела рядом другой огонь. – А Мария Ивановна – подружка моя была. Как плохая стала – всё в куколки играла…
Шкр-ов на одно мгновение расплакался, вскочил и, еще не разгладив лица, поймал бабкин локоть и навел фитиль на язычок пламени, словно продел нить в иглу.
– Плохо я вижу, – вот теперь она говорила именно Шкр-ову и страдала, что не может по имени, как живого. – Опухоль у меня в мозгу. Говорят, в Израиле вырезают такое… Через нос. – Не посмеялись над ней? Бывает такое?
– Да.
– Записали меня. Может, успею подкопить.
– Я пойду. К вам внучка приезжала из Ворошиловграда, Смыкова… Белые волосы, ногти красила на ногах, каблуки.
– Платформа! Леночка. Во Владимире живет. Телефон есть.
Счастлива? Замужем? Такая же красивая? Вспомнит меня? Не сейчас. В следующий раз приеду.
Бабка еще что-то непонятно сказала, поняв, что привело и что его может поправить.
– Как?
– Рай ограждает стеклянная стена. Запомни. Рай ограждает стеклянная стена.
Пожал плечами: ну… Гусакова молча загородила выход и скособочилась, будто решив получше показать Шкр-ову фартук, и так стояла, пока он не понял, зачем посреди фартука большой карман – матушка не берет денег в руки, – и сунул в карман одну тысячу.
Вечером обстоятельства и правила заставляли проявить любовь – Шкр-ова отправили гулять с шестилетней Людой, девочка, проламывая кусты и перепрыгивая канавы, с такой страстью носилась за кошками, словно ими питалась.
– Прекрати! Пожалуйста. Это волшебное слово.
– Это не волшебное слово. Это набор букв.
По возможности он сразу опускался на лавку, лавка сразу превращалась в кровать, потом в лодку, вокруг появлялась вода, Шкр-ов опускал руку в воду, рука растворялась, вода поднималась к плечу и принималась слизывать щеку.
Он слушал, как мальчик постарше выпалил:
– Я обладаю волшебством.
Второй помолчал и сказал:
– Я тоже обладаю.
Требовать “докажи” оказалось невозможным, они без звука признали друг за другом… Люда подбежала:
– А вот там один сказал, что на войне погибло – двадцать пять миллионов. А я говорю – двадцать восемь. Сколько?
– Ну, – побеждают большие цифры, – двадцать восемь.
Она побежала со счастливым:
– Двадцать восемь!!!
В толпе на площади он посадил Люду, по каким-то казавшимся ему обидными расчетам окружающих, приходившуюся ему четырехъюродною внучкой, на плечи и думал, что недавно так же сажал на плечи ее маму – ничего не изменилось в нем, он тот же, хотя все успело пронестись и измениться, его не известив; ленивой пробежкой на сцену высыпали местные герои свадеб и юбилеев, и Шкр-ов увидел свою лучшую, недостижимую участь – слева с гитарой подпрыгивал Женя Михайленко, лысый барабанщик о чем-то поговорил с клавишником, вокалистка поправила грудь, еще один малый с гитарой снял свитер и оказался в безрукавке, открывшей неестественно белые, мучнистые руки.
– Как настроение, Волоконовка?!
Площадь взревела. Из тех песен, что они “исполняли”, Шкр-ов не слышал раньше ни одной, но толпа подпевала каждому куплету – так бы он хотел жить и прожить… Все, жадно запрокинувшись, посмотрели в предсалютное небо, грузный и толстошеий автор гимна Волоконовки выводил что-то неразличимое с отчетливым только “мой м-ма-аленький город, мой м-ма-аленький город…” в припеве, из-за ДК железнодорожников ударил салют, и все глядели вверх, словно готовые читать, и туда – в небо, по-мышиному семеня, взбегали огоньки и рассыпались в брызги.
Ему разложили диван, комната называлась залом потому, что напротив дивана в пустом книжном шкафу стоял телевизор, Шкр-ов остался один посреди невероятной тишины. Только горлицы и насекомые. Словно что-то вот.
Еще не все, совсем еще не все, современные технологии, желание и упорство каждого дня, поставил купленный диск и ткнул пультом незримого врага, в телевизоре появилась черная, обитаемая тишина, в которой что-то шевелилось. Прислушался: нет, тишина, но потом кто-то начал перебирать струны, по-американски. Американцев Шкр-ов, как и все, ненавидел. Они повсюду, все из-за них, и никуда без них, это из-за них от нас почти ничего не осталось.
