Для театра были виденные за жизнь спектакли и замечательная Театралка на Пушкинской (Б. Дмитровка). Для литературы – студенческий зал во дворе Ленинки, который теперь, после ремонта старого Румянцевского дома, стал парадным, а тогда – на хорах – был замызган, но безотказен. Там мне выдавали старинные фолианты Шекспира, которые сами были овеществленной историей культуры (недавно в Кембридже, в библиотеке Тринити-колледжа я полистала один из таких фолиантов – в открытом хранении! – честно, я испугалась за него). Даже для изобразительного искусства Запада, сильно урезанного после войны в экспозициях, была память о прежних музеях и экспозициях, а на худой конец хотя бы репродукции.
Но фильмы?
Увы, в кино мы были оставлены на милость проката; ведь даже громоздкие видеомагнитофоны с кассетами были еще за горизонтом.
Спасибо, операция “трофейный фильм” (отдельный сюжет советской “большой халявы”) дала нам хоть какое-то представление о мировых залежах кинематографа. Но они были доступны разве что студентам ВГИКа. Для племени “автодидактов” история (да и текущая практика) мирового кино была невидимкой.
Правда, на вылупившемся недавно ТВ Авенариус профессор ВГИКа и, что важнее, зав. иностранным отделом Госфильмо-фонда вел передачу по зарубежному кино и показывал фрагменты из фильмов. Но лично я не была ему благодарна. Во-первых, экран тогдашнего ТВ, даже в присутствии лупы с дистиллированной водой, был мизерабелен. А во-вторых, смотреть отрывки было все равно, что знакомиться с Шекспиром по монологу Гамлета и диалогу Петручио и Катарины или полагать, что ты читал Пушкина по двум страницам из ‘"Капитанской дочки” и “Памятнику”. Посторонних до сокровищ хранилища не допускали: ГФФ был режимным объектом.
Я ничего не помню о панихиде. Зато хорошо помню лето, непуганые грибы, собранные здесь же, на територии ГФФ, и
Ни тогда, ни теперь я в этом не раскаивалась. Авенариуса (мир праху его!) я, помимо экрана, не видела; возможно, он был отличным профессором для своих студентов и рачительным хранителем архива. Но для нас, “понаехавших” в кинокритику и киноведение, он был кем-то вроде дракона Фафнера, олицетворяя повсеместное “тащить и не пущать”.
Этот яркий день и наши дикие половецкие пляски были истинным праздником непослушания. (“Ноль за поведение” назывался фильм Жана Виго, нашей будущей киноиконы, имени которого мы тогда и не слыхивали.)
…Шел, однако, 1958 год, уже состоялся памятный Фестиваль молодежи и студентов, на несколько дней сделавший Москву городом веселья, искусства и встреч. “Оттепель” была в ранней поре.
После Авенариуса руководить иностранным отделом ГФФ был назначен Александр Иванович Александров (сын актера Камерного театра, прославившегося в спектакле О’Нила “Негр”), человек пьющий, но с просветительским размахом; с его приходом наступила для нас долгожданная “коту масленица”. Мы стали в Белых Столбах равноправными “пользователями”, участниками перманентной процедуры: заказать (в очередь с киносъемочными группами) один из двух наличных просмотровых залов (с 9 до 6 с перерывом на обед); составить программу и выписать фильмы; собраться в семь утра на Павелецком вокзале – дорога на электричке до Белых Столбов занимала час с чем-то – подняться от платформы на взгорок и топать до ГФФ, если не подвернется попутный местный автобус. Проходная была серьезная – как-никак “объект”; зальчики – в деревянной избушке, на отлете, маленькие. Слава богу, если все заказанные фильмы оказывались на месте. В час дня заслонка с грохотом падала на “полукадре”, и мы доставали термосы и бутерброды, потому что подходящего буфета в ГФФ, разумеется, не было. Зимой мы приезжали и уезжали затемно; летом, конечно, дорога (два с лишним часа туда и столько же обратно) казалась веселей.
Не жалейте нас, читатель! И не только потому, что сотрудники отделов ГФФ совершали этот путь ежедневно (в Германии таких бедолаг зовут “пендлеры”, т. е. “маятники”); что просмотровые дни доставались нам не часто; что фильмы могли быть заняты, копии некомплектны, а киномеханики из местных нас, “научников”, заведомо не уважали.
Мы были счастливчики, удачники, баловни судьбы. Это теперь, к столетию седьмого искусства, его теоретики и практики гадают, выживет ли оно, не растворится ли в прочих быстрорастущих СМИ, а тогда… Нас допустили в заветную страну Кино, и это было приключение!
Когда я говорю “мы”, то имею в виду (в первой, “учебной” фазе этого путешествия) Инну Соловьеву, Веру Шитову и себя. “Нас мало, нас, нас может быть трое”… Но чаще всего к нам кто-нибудь да присоединялся.
Это мог быть кто-то из наших однокашников по ГИТИСу, уже ставших киношниками, – Нея Зоркая или Юра Ханютин.
