За ночь островные погоды изменились – вместо благолепия в природе творилось унылое ненастье. В трубах свистел ветер, поверхность озера покрылась серыми складками, словно старческая кожа, с серого неба бежали косые струи дождя.
В темной церкви было сначала очень холодно, потом стало жарко – заработал подключенный к автомобильному аккумуля-тору рефлектор. Отец Хризостом в облачении читал канон по-сербски. Иногда его прерывал монах Симеон – монотонно и нараспев, на старославянском. Музыкальный продюсер в черной робе и черных штанах стоял с закрытыми глазами. Литургия длилась бесконечно долго. От запаха свеч и ладана, от электрического жара и длительной монотонной речи на непонятном языке я почувствовала, что голова кружится, глаза закрываются, а ноги отказываются меня держать. Прислонившись к стене, я увидела совсем рядом темные лики фресок и почувствовала, что вот-вот упаду. Хризостом читал, мужчины неподвижно лежали ниц, упершись лбами в надгробные плиты, которые заменяли в этой церкви пол. Распростертые фигуры были похожи на черные снопы. Я медленно согнула одну ногу. Потом другую и опустилась на колени. Мне показалось, так будет легче. Но ступни затекли спустя две минуты. Хотелось сесть на корточки – как сидят в тюремных камерах, но здесь так было нельзя. И тогда я сделала как мужчины – я опустила голову на камни, почувствовав кожей их лед. Уже скользя в черный желоб обморока, я видела, как темное, полное мерцающего света и звука пространство церкви опасно накренилось и вместо святых угодников со стен на меня посмотрели мертвые люди. Убитые, замученные, забытые – мои родные были здесь, в церкви Успения Богородицы на острове Ком, и если бы рот не запечатывал камень, я бы крикнула: “Я не знаю, где был Бог, когда все это с вами случилось! Я не понимаю, зачем это Ему! Я пыталась разузнать, но об этом нигде не рассказывают и не пишут ни в каких книжках. Я не могу ничего сделать для вас, но я люблю вас. Пожалуйста, отпустите меня!”
Купель моя была из черного пластика, ледяную воду туда налили из шланга. Моей крестильной рубашкой стал подрясник с прорезями на боках – я изо всех сил зажимала их локтями, дабы не смущать монасей видом голого тела. Из-за этих усилий свеча в руке все время гасла, так что моя четырнадцатилетняя крестная мать по имени Магдалена вновь и вновь зажигала ее от своей. Магдалена прочла по-сербски “Символ веры” – вместо меня. Потом меня трижды грубо окунули с головой в ледяную воду – а больше я ничего не помню, потому что было ужасно холодно стоять на ветру в мокром прилипшем подряснике, хотя сверху накинули махровое полотенце.
Очнулась я в келье. В раскаленной шведской печке синим пламенем горели дрова, и температура воздуха была градусов пятьдесят. Только что окрестивший меня бывший танкист пошевелил кочергой в жерле шведки и улыбнулся:
– Как себя чувствуешь, девушка из журнала?
– Не знаю, как насчет божественной благодати, но двусторонняя пневмония мне обеспечена, святой отец.
– Если ты простудишься, то будешь первым человеком, который заболел после крещения.
Я не заболела.
Извините… Что вы сказали?
Рыжеволосая женщина медленно повернулась от окна. Ее синие глаза смотрели сквозь официантку. – Тяй, – повторила та, поклонилась и поставила на стол поднос с заварочным чайником и чашкой. Было видно, как рыжая делает усилие над собой, чтобы сосредоточиться. Наконец она переключилась и уставилась на белоснежный рукав официантки. Там, совсем рядом с манжетой, где забрана в складки тонкая ткань, было пятно. Небольшой коричневый овал. Наверное, от соевого соуса. Лицо официантки зарозовело на скулах, она быстро убрала руки, поклонилась и, не поднимая головы, заторопилась на кухню.
Женщина опять отвернулась к окну. Никакого пятна на рукаве она не заметила.
Она видела, что в городе зацвела сакура. Дымка цветов сияла и над рекой, и в маленьких садах у частных домиков, и на крышах отелей, и в небольших городских скверах. Это делало город нежнее – будто большую толпу военных в зеленой униформе и клерков в серых с искрой костюмах разбавили юными девушками в розовых крепдешиновых платьях с легкими юбками.
Не так давно встало солнце и через паутину утра пыталось согреть остывшую землю. Завтрак на последнем этаже отеля “Гранд Принц” в ресторане “Голубая лагуна” заканчивался. Но женщина никуда не торопилась – уже начали убирать, а она все сидела, глядя на эстакады с бесконечным потоком машин, что переплетались друг с другом клубком разноцветных змей. А когда ей принесли счет, она подписала его, не читая, а потом опять отвернулась к окну, будто была где-то там, далеко в городе…
Так она просидела, пока не наступил полдень, и никто не посмел ей сказать, что завтрак давно закончен, просто стали появляться посетители на обед, и вновь загремела посуда и потекли разговоры. К ней было пошел круглолицый менеджер с меню, но вдруг вспомнил, что она не уходила, развернулся на каблуках и удалился, удивляясь необычному цвету ее волос.
