Нарифуми всегда любил префектуру Вакаяма – теплое течение в этих местах подходило близко к берегу, оттого климат здесь был мягким, и заросшие крупными лесами горы громоздились от воды в глубь пенинсулы гигантскими, будто застывшими зелеными цунами. Странно, что, находясь недалеко от древних столиц Нары и Киото, Вакаяма всегда считалась провинцией, и только монахи и многочисленные паломники интересовались этими труднодоступными ущельями горных цепей Кии. Тут было все для самоотверженного религиозного служения. И самым известным местом была именно эта гора – Коя-сан. Великого Кукая привел сюда охотник, сопровождаемый двумя собаками – белой и черной. После смерти ему дали имя Коба Дайши – а Коя-сан стала местом паломничества для миллионов.
От канатной дороги вниз к селению ходили рейсовые автобусы. Нарифуми видел, как удивилась золотоволосая, когда проезжали Великие ворота – огромные, выкрашенные киноварью, они вырастали, как ноги исполина, сквозь частокол стволов сосен коямаки.
Она остановилась в риокане Ичиджо-ин, а он снял комнатушку в храмовом приюте напротив. Хотя это тоже было недешево, но в стоимость входили вегетарианский ужин и утренний чай.
Весь остаток дня Нарифуми проходил за ней по тихому зеленому городку, к вечеру она положила денег в храме Конгобу-джи, посидела там в саду камней, будто переводила дух, выпила чашку чая, приготовленного монахами. Внимательно осмотрела росписи на раздвижных дверях внутренних помещений храма, прошла дорожкой среди рододендронов, а потом долго мыла руки в маленьком каменном бассейне. У нее были удивительные запястья – будто чуть заломленные внутрь, и кожа светилась перламутром. Она выглядела уставшей – наверное, от слишком длинного путешествия, но акварельные тени под глазами неожиданно молодили ее. Села на скамье в саду – пришлось наблюдать за ней издалека, и ему показалось, что она плакала. Потом, когда уже совсем стемнело, будто собралась с силами, встала и решительно пошла дальше – быстро-быстро, по заросшей высокими стрижеными кустами улице, и он торопился, чтобы не отстать. Еще чуть-чуть, и ему пришлось бы бежать… Но тут она неожиданно остановилась, развернулась и пошла прямо на него.
Нарифуми до того испугался, что ринулся в сторону, в плотный кустарник, ломая ветки. Прорвался, нога ступила в пустоту, и он упал в широкую канаву. За канавой начиналась стена – видимо, ограда одной из монастырских школ Сингон, – сверху покрытая бамбуковой, чуть прогнившей крышей. Каменная кладка давно не красилась, штукатурка осыпалась, а кое-где заросла мелколистным плющом. Нарифуми хотел было подняться, но резкой болью отозвалась нога, он застонал, – и тут же с дороги услышал голос золотоволосой:
– Кто там? Вам нужна помощь?
Он изо всех сил пополз по канаве вдоль стены, стараясь делать это как можно тише. Невозможно было даже себе представить, что она увидит его, так нечестно ее преследующего. Он слышал ее шаги – в сумерках городок совсем затих. Давно не чищенная канава была полна веток и листьев – все это громко трещало под тяжестью его тела. Золотоволосая спросила опять, где-то рядом зашуршали кусты. Нарифуми заторопился и тут увидел, как из канавы, метрах в трех от него, под каменную стену уходит нора. Это было спасением – он решил забраться в нее поглубже и отсидеться, пока золотоволосая не перестанет искать его и не уйдет.
В норе было влажно, она тоже была завалена землей и листьями, но они легко разваливались, пропуская его вперед. У него не было в голове никакого плана – он просто уползал, чтобы его не заметили, хотел спрятаться от неминуемого позора. В очередной раз отбросив в сторону жухлую листву, он вылез с другой стороны стены. Выбрался на темнеющую лужайку и лег на влажную землю. Лежал и слушал ее удаляющийся голос. Потом всё стихло – только раскричались хрипло вороны, где-то совсем рядом… А-а-а-а-а… А-а-а-а-а… А-а-а-а-а…
Пахло перегноем, грибами и дымом. Прошло несколько минут, боль утихла, он наконец поднял голову и осмотрелся. Сначала решил, что попал в монастырь, но потом понял, что если это место и было монастырем, то очень давно всеми заброшено и необитаемо. Лужайка, на которой он лежал, была засыпана гнилыми, еще прошлогодними листьями, нестриженые деревья потеряли форму. Дорожки, как паутиной, затянуты плющом, который перекинулся на небольшую бамбуковую рощу справа. Бамбук частично подгнил в сырости, пожелтел и засох. Сквозь камни дорожек пробивалась осока, выворачивая их.
