То, что кулон куда-то пропал, выяснилось, когда родители вернулись из ГДР. Не сразу. Через пару месяцев. Мама наводила порядок и обнаружила недостачу. Сначала сама «перерыла весь дом», затем (нужно же было решиться поставить в известность отца) вместе с папой, на следующей стадии подключили Васю и даже Ленточку. Параллельно расспрашивали о том, что было во время отсутствия родителей в городе, не заходил ли кто. Нехотя Вася рассказал про «дружбу народов», умолчав о бое подушками, ведь всё это не имело к пропаже никакого отношения. Родители решили иначе. Сначала они попросили никого не предупреждать о нехватке, затем предложили позвать по очереди Лену, Инну и даже Марину на очную ставку.
Когда Вася пошёл на второй этаж звать Тургояк, та идти не хотела. Ну, совсем ни в какую. Точно предчувствуя неприятное. Пришлось объяснить, что пропала одна ценная вещица, нужно понять когда. Мама его потом долго и нудно ругала за то, что Вася не выдержал тайны и предупредил Тургояк: та спустилась к соседям уже подготовленной. Очной ставки не произошло: большие глаза Тургояк стали больше и, что ли, статичнее, тогда как сама Маруся будто ушла внутрь, где и закрылась на сотни затворов. Она молчала, как на допросе из фильма «Молодая гвардия», тем более что особенно на неё не давили – мы же здесь все интеллигентные люди!
Сцена вышла столь неприятной, что следствие на этом закончили, Инну и Лену даже не звали. Остались только догадки и предположения, но, как мама сказала, напраслину возводить – грех, так что о подозрениях молчали.
Необходимость смирения с этой утратой, правда, толкала родных на какие-то необязательные, процедурные действия[15], постепенно приводившие лишь к осознанию пропажи.
Бог дал – бог взял, мистическое какое-то исчезновенье: Вася хорошо это знал – в мире таится много необъяснимого, поэтому возможно всё, что угодно. В подвале, под тёмной водой, подобно Атлантиде, спит вечным сном сводчатый склеп, промзону венчают готические шпили, а люди, с которыми сводит судьба, и вовсе бездонны в своих непродуваемых воздуховодах.
Жизнь постепенно вошла в колею: потеря кулона вместе с Олимпиадой и поездкой родителей в «страны соцлагеря» скрылась из глаз в пелене сентября, затем октября, начались уроки: теперь занятия шли не у одного учителя в одном кабинете, как это принято в «начальной школе», отныне от урока к уроку Вася перемещался из кабинета в кабинет к разным преподавателям, когда у каждого – свои требования и индивидуальный подход.
Если раньше достаточно было подобрать ключи к одному человеку и нравиться лишь классному руководителю, неизменному, как социализм, то отныне игра в школу требовала гораздой искушённости: людей, от которых зависел любой ученик, становилось в разы больше. Успевая в одной дисциплине, можно было легко заблудиться меж колёсиков и винтиков «учебного процесса» в другой, из-за чего обучение превращалось в умозрительный лабиринт, состоявший из кабинетов на разных этажах и взаимоисключающих педагогов. В перманентной, никому не заметной
Спасало то, что новые повинности были повсеместными и распространялись на всех Васиных одногодок. Он среди них был учеником не самым сильным, но и не самым слабым, не самым хорошим, но и не самым плохим, середнячком, подстрахованным с обеих сторон. Трудны лишь исключения из правил и особые обстоятельства, а когда все идут одним, стереотипным путём, наверняка кто-то обязательно устанет и выдохнется быстрее.
Сил у Васи отныне хватало только на приручение к себе этого, работающего точно часы, бездушного механизма, перемалывающего детские будни в щепу равнодушных отметок, нескончаемых домашних заданий и необходимости каждый день приспосабливаться к новым людям, с трудом запоминавшим, как же тебя зовут.
– Старт даёт Москва!
Невидимый в осенней мгле, Юра-дурачок выкрикивал на всю коробку слова олимпийской песни, провожая школьников в школу.
Вася уставал рано вставать и идти на занятия, отвыкнув за олимпийское лето, кормившего его полынной пустотой долгих три месяца, изредка перезваниваясь с Инной и Леной, но отдалившись от ни в чём не повинной Марины, как если теперь, после Пушкарёвой, подошла его очередь на размежевание. Они не ссорились, даже не обострялись, просто после маминого допроса встала между соседями стена, где-то за сценой поспособствовавшая, впрочем, ещё большему сближению бывших вражин. Со стороны Тургояк и Пушкарёва казались теперь сиамскими сёстрами, свело их теперь так сильно, что всё, что было меж ними раньше, теперь выглядело лишь подготовкой. Заготовкой подлинной дружбы. Её генеральной репетицией.
– В конце концов, это их личное дело…
