Единственным, кто никогда не игнорил математичку и даже, наоборот, липнул к ней постоянно шелудивым псом, был Юра-дурачок, местный юродивый, несмотря на солидный возраст (около тридцати) выглядевший вечным, постоянно озабоченным подростком с маслянистыми глазками, но чисто одетый, ухоженный, правда с засаленным лицом и слюной, засохшей в углах рта.
Толстый как шар, Юра-дурачок всё время маялся нереализованным желанием, в отсутствие каких бы то ни было мыслей переполнявшим все его члены. Ходили сплетни, что участковому пару раз жаловались на его публичное дрочилово, пугавшее местных жительниц и их детей[14]. Но Юру-дурачка терпели и даже кивали ему, с безопасного расстояния, как своему. Всё в Советском Союзе делалось, терпелось и моглось ради детей, поэтому единственной управой на Юру-дурачка была милиция. Которая, если честно, ничего не могла с ним сделать.
Ну, а что бы она могла сотворить с этим невменяемым? Отправить в специнтернат, где он бы погиб за пару месяцев? Каждый раз, когда участковый приходил к ним в квартиру, Юрина мама, всегда аккуратно одетая женщина с иконописным ликом вместо лица, бухалась на колени, а после и вовсе начинала кататься по полу и целовать башмаки представителей власти, голося во всю глотку:
– Не отдам вам своего Юроньку, нелюди, никому своего Юроньку не отдам!
Так вот этот Юра, видимо, как-то совсем уже по-особому возжелал Пильнячку, ну или она, задумчивая фланёрка с коляской, сама постоянно попадалась ему на глаза, вот он и лип к ней, точно разогретый гудрон к подошвам летних сандалий, пару раз даже пытался тереться о её бедро, пристраивался к коляске, казавшейся ему кентаврическим целым с желанным объектом.
Вася, тренируясь с красной точкой (липы уже отцвели, но ещё продолжали распространять дурманящий аромат), видел, как Пильнячка и Юра-дурачок прогуливаются мимо окон, степенные, точно семейство заслуженных пенсионеров. Училка не знала, как ей избавиться от навязчивого ухажёра, пристававшего к ней с одними и теми же, редко менявшимися речёвками, бегала от юродивого, пока наконец не смирилась, убедившись в его относительной безопасности.
Хотя иногда, реагируя на солнечные протуберанцы, Юра-дурачок восставал вместе со своей целомудренной плотью, которая на время становилась неприручаемой. Глаза его застилали бельма непроницаемого тумана, а из уст толчками, ещё более неприручаемая, чем плоть, неслась бесконечная, закольцованная в одну фразу глоссолалия.
Фортка открыта, Вася слышит бормотание Юры-дурачка, похожее на молитву:
– Совок – колючей проволоки моток.
– Совок – колючей проволоки моток.
– Совок – колючей проволоки моток.
Сначала Васе кажется, что Юра говорит «мохнатой проволоки моток», очень уж его артикуляция невнятная, но когда Пильнячка, научившаяся узнавать наступление очередного хахалева приступа, рванула к своему подъезду, а Юра, увлечённый блажью, поначалу даже не заметил её отсутствия, остался один, глоссолалия его стала более внятной. Тут-то в дверь и позвонили соседки, которых Вася уже некоторое время ждал.
Возобновление дружбы с Тургояк решили отметить чаепитием, раз уж родители уехали из СССР. Пока Савелий отсутствовал в собесе, а Ленточка была в детском садике, Вася возможно впервые пустил соседок скопом к себе «в огород». Ведь как-то так сложилось, что это он ходил в гости, а не они к нему. А тут, пока родичи в отъезде, гуляй рванина. Слушали пластинки на старой «Ригонде»; Инна, извиваясь, пела «…королевы плаванья, бокса короли…» на фоне олимпийских трансляций с выключенным звуком (талисман ещё никуда не улетел), кидались подушками.
Потом дамы столпились у трюмо в родительской спальне, где в ящичках, похожих на кукольные квартиры с бархатными алыми полами, мама хранила косметику и драгоценности. Васе было приятно хвастаться всем этим барахлом, хотя уже скоро ему стало скучно, в отличие от соседок (особенно усердствовала Маруся Тургояк), очередной раз, по кругу, трогавших камни, кольца и золотой кулончик из чистого золота – мамину гордость, изображавшую созвездие рака, знак зодиака, под которым она родилась.
Кулон был таким прохладным и, главное, гладким, что его даже хотелось расцарапать гвоздём (зуб золота не цеплял). Вася звал подружек к стеллажам, хотел показать старинные атласы на полке отцовских штудий (особенно увлекал «Учебник гинекологии»), но дамы, дорвавшись до приятных материй, выйти из спальни не торопились.
