Или, быть может, им там, в Африке, больше нечего есть? То ли дело Советский Союз и картошка – королева огородов и колхозных полей. Какое ж это счастье, родиться и вырасти в СССР! У своих, а не у чужих родителей, в родном и уютном первом подъезде, где сосед соседу – друг, товарищ и брат. Даже страшно подумать, что могло сложиться иначе. Когда товарищ Бендер снова надолго исчез, Инна делилась с товарками страшными снами.
– Однажды ночью мне приснилось, что я в США родилась, так проснулась я с полным мочевым пузырём горя, которое невозможно было выплакать. А пока плакала – так чуть не описалась… Так окончательно и проснулась, вся потненькая, такая мокренькая…
Про товарища Бендера, впрочем, бродили не очень внятные слухи, мол, эмигрировал в Израиль, что тогда звучало как «совершил самоубийство». Поговаривали, что он взял с собой бабушку и дедушку Инны, хотя на кой ляд ему обременение родителями бывшей жены? Дело в том, что старики как-то исчезли из поля зрения местной общественности, перестали сидеть у подъезда и прогуливаться до молочного магазина. Инна молчала об этом. Точнее, разговора не заходило. И с чего бы это ему зайти?
Юности не свойственно задумываться о старости и тем более прикидывать её на себя: теория суха, а древо жизни – пышно зеленеет. К тому же своих проблем полно. Точнее, дел, конечно же, – как симптоматично, что чаще всего свои повседневные вопросы мы называем именно проблемами и никак иначе.
Да, родители вернулись из заграничной поездки немного иными, если и не помолодевшими, то будто бы обновлёнными. Словно заново влюблёнными друг в друга. Или же Васе это так показалось, очень уж он разлуку (всего-то на две с половиной недели) близко к сердцу воспринял. Уже с первого дня родительского отъезда начал ждать их особенно напряжённо, загрузив оперативную память всевозможными отвлекаловками. Проводив папу и маму до такси, он тут же полез в книжные шкафы искать одну особенно приключенческую книжку, проверенную временем, способную увлечь и отвлечь от этой форточки, внезапно открывшейся в пустоту.
Перерыл всю домашнюю библиотеку, но чаемого тома так и не нашёл. Зато попал под подозрение у Савелия, которому строго-настрого наказали следить за юнцом. Дед неожиданно воспринял отцовский завет как военный приказ и решил, что Вася, едва дождавшись родительской отлучки, ищет по квартире какой-нибудь клад. А так как память у него была тогда уже не из лучших (войну помнил хорошо, а всё, что случилось после неё, – плохо), Савелий решил вести дневник наблюдений за внуком и в первый же вечер записал на листке, вырванном из тетради в клеточку: «Облазил весь дом, искал родительскую заначку…» После чего торжественно засунул эту неровно оторванную страничку под оргстекло Васиного письменного стола, среди прочих долговременных бумаг и картинок, вырезанных из иллюстрированных журналов. Сюда, под мутную, зацарапанную прозрачную поверхность, Вася складывал изображения людей, которые ему нравились и на которых он хотел бы походить.
Больше Савелий за внуком не наблюдал, погрузившись в обычную сонную сосредоточенность: то ли делал вид, что дремал, дабы, не вызывая подозрений, слушать, о чём Василий говорит по телефону, или же спал на самом деле, жалобно посапывая у телевизора. Так что когда родители приехали, став после поездки немного чужими, он сам с язвительным смешком преподнёс им забытый Савелием листочек, вот, мол, полюбуйтесь.
Вася, конечно, расстроился. Но не из-за деда, какой с него спрос, а из-за мамы сначала, а затем и из-за отца, отмахивающихся от него, точно от назойливой мухи. Ведь пока они там,
Первую часть мечты мама и папа выполнили с избытком, даже непонятно, как, обладая копейками (одному человеку тогда можно было вывезти из Советского Союза не более 120 рублей – как раз стоимость двойного альбома Ива Монтана), они сумели привезти ему джинсы, болоньевую куртку, радикально изменившие облик, а также массу подарков по мелочи. Ленточкины запросы (во время родительских сборов она написала большими печатными буквами на огрызке бумаги «колэчко, апэлсин, жевачку») выполнить было проще, но ведь они и сами хорошо прибарахлились, приехав в одинаковых замшевых пиджаках, делавших их похожими на членов олимпийской делегации какой-нибудь небольшой восточноевропейской державы. Но не только пиджаки, блестящий плащ для мамы, сшитый точно из струящегося золота, и обувь всем-всем-всем – туфли на скошенном каблуке, которые отец, кажется, ни разу не надел и в старших классах они по наследству перешли к Василию, став обязательными на школьных дискотеках, да пружинистые мокасины, в которые Вася влез как во вторую кожу – в общем, много всего.
