Инна Бендер вот как раз ушла в ПТУ, а Пушкарёва (впрочем, как и Маруся Тургояк) застряла в серой зоне максимально устойчивой середины: им вполне доставало дружбы друг с дружкой, а также авторитета у сверстников, так что можно не обращать внимания на оценки и учителей. Учёба не особенно интересовала девочек, отныне постоянно плавающих в бальзаме чувств и физиологических протуберанцев, вписывающих свои новые телесные свойства в плавный ход повседневной советской жизни.
Девочковая цивилизация умеет обособляться внутри любого, даже самого дружественного социума. Уже тогда многие из них, неосознанно подражавшие матерям и внутрисемейным раскладам, начинали, несмотря на девство, превращаться в маленьких женщин, с прорастающими изнутри стереотипами. Благо спокойная и сытая жизнь, не особо богатая внешними событиями, всячески способствовала повсеместной типизации.
Однако в каждом бальзаме, даже самого экзотического букета, внешние струения следует отличать от внутренних. Я почему-то почти уверен, что в непроницаемой толще внутреннего бассейна женская сила неподвижна и не детализирована, хотя вокруг этого глубинного центра вьются, как длинные тонкие водоросли, реакции на внешние раздражители, типа моды или любой «общественной жизни». Поэтому, с одной стороны, Пушкарёва, как и положено девочке её возраста, спит с открытыми глазами, как бы повёрнутыми внутрь тёплого телесного дома, но, с другой, она, комсомолка и хорошистка, хочет быть вместе со всеми. Не хуже других.
Мама Галя к тому же волнуется. А тут Раиса Максимовна брызжет слюной на педсовете, выкрикивая опять и опять «контрпропаганда», точно желает опереться на длинное, двухсоставное слово с трещиной посредине. Раньше она с такой же боевой готовностью петь с чужого голоса да самозабвением, эротически туманящим взгляд, проводила открытые уроки по «Возрождению» и «Малой земле», книгам дорогого Леонида Ильича, ныне сданным в уценку. Дальше будет дорогой Черненко Константин Устинович, который, правда, книг не писал (не успел), а чуть позже – такая же агрессивная и экзальтированная «борьба с пьянством и алкоголизмом», посягавшая на самый центр традиционного уклада.
Правду-матку Майскова резала, разговаривая готовыми кирпичами (иначе не умеет), постепенно переходя на визг.
– Как же так, перечислив притворные и лицемерные американские инициативы, Елена Петровна Пушкарёва забыла подчеркнуть особую роль миротворных инициатив, предлагаемых советским правительством, неустанно борюющимся… поборовобовшимся… соборовшимся… побеждающем на ниве борьбы за мир во всём мире!
Кто подучил Лену расплакаться в покаянном скрипичном ключе, согнувшись так, чтоб слёзы непосредственно на линолеум в учительской капали? Какая природная сила подсказала линию спасительного поведения, от которого даже у самой жестоковыйной завучихи (она же тоже мать!) защемит сердце.
Другое дело, что можно такими ситуативными решениями спасти положение конкретного часа, но общее недоверие, поселившееся в начальственном мозгу, уже не перебить. Отныне подозрение, точно клеймо на плече, будет с Пушкарёвой, в школе обычно никем не замечаемой, теперь навсегда. Какая медаль, быть бы живу.
После того как учителя ставят на девочке крест (Вася чувствует вину за невольное соучастие в этой публичной казни, хотя этим хрупкая, низкорослая Лена станет бравировать, как мальчишеским подвигом), ей и самой ничего не остаётся, как начать «катиться по наклонной плоскости». Никакие книги теперь не помогут. Никакие друзья и подруги: где тонко – там, скорее всего, оно и прорвётся. Русские демоны долго дремлют и ещё дольше запрягают, но однажды, прорвавшись наружу и сломав шаблон, внутрь не загоняются.
Хотя на самом деле кто ж точно знает, что на подкладке зашито, какая генная инженерия в бессознанке бурлит?
Вот и Вася подвергнется схожей обструкции, правда, значительно позже. В выпускном году он возмутился анкетой, предложенной всем ученикам. Бессмысленная отчётность заставляет классных руководителей распространять глупые опросы, например кто куда станет поступать после окончания школы. Зачем, почему и кому это нужно? Вася взбрыкнул. Вокруг были девочки и прочие люди, превращавшие класс в подобие сцены, особенно если выйти к доске.
– Кажется, моё поступление касается только меня и моих родителей.
Вася, вероятно, предчувствовал ветер перемен и грядущую перестройку, переориентировавшую народонаселение с классовых на индивидуальные ценности. Хотя тогда ни Гласностью, ни Ускорением ещё не пахло. Но виноградники в Молдавии уже рубили вовсю. Повышая стоимость водки и открывая винные магазины не в 11 часов утра, но, что ли, в два дня. В самый, понимаешь, что ни на есть обеденный перерыв, после которого и трава не расти.
