— Жила-была девочка, которая с детства любила все красивое и блестящее: игрушки, книжки с глянцевыми картинками, украшения и пуговицы. Но сама была так себе: ни рыба ни мясо, ни гамбургер ни колбаса. Ходила на занятия музыкой, танцами и рисованием — и все у нее получалось средненько, без искры. И вот девочка выросла. В занятиях живописью она разочаровалась — углубившись в премудрости красок-кисточек и игры теней-света, поняла, что вторым Сальвадором Дали ей не стать. Правда, научилась копировать великие полотна. Музыку оставила по той же причине. Попробовала поступить в театральный, но провалилась на первом туре. Правда, сидевший в комиссии пожилой режиссер после прослушивания подошел к ней в коридоре, отвел в сторонку и без экивоков предложил стать его любовницей, обещав на следующий год протекцию. "Актриса ты, прямо скажем, никакая, но внешность интересная, с изюминкой — если над ней поработать, конечно". Она отказалась с негодованием, расплакалась и даже подумала об уходе из этого грязного и неблагодарного мира, путем снотворного или уксусной эссенции. Но, придя домой, в маленькую уютную квартирку, оставшуюся от рано умерших родителей, вместо эссенции напилась крепкого чаю с коньяком, и суицидные мысли отступили. Раз она не может одарить мир своими талантами, отчего бы не подарить ему саму себя? То есть то, чем владеет изначально, по праву рождения. Ей запали в мозг слова похотливого режиссера относительно интересной, с изюминкой, внешности. Если, конечно, над ней поработать. И она принялась работать, творя себя — уникальную, красивую, изящную безделушку. Диета, фитнесс, кремы, косметика… Первое время были проблемы со средствами — красота требует немалых вложений. Финансовые затруднения разрешились — лишь только появились первые плоды усердной работы. Ли стала куртизанкой. Не проституткой, заметь: есть существенная разница. Первая отдается любому желающему, вторая может выбирать. Ли начала с того самого режиссера — к счастью, она не выкинула его визитку в порыве негодования. Опытный ценитель женской красоты, с массой связей, он существенно ей помог: и с пластической хирургией, и с выбором модных журналов, и даже с женщиной, обучившей ее шить. Когда красота Ханаан приблизилась к совершенству, она стала менять покровителей, и каждый следующий был богаче предыдущего. Я встретил ее пару лет назад в закрытом ночном клубе в Лондоне, а когда вернулся домой, восстановил знакомство. В нашу первую встречу Ли уже была состоятельной, популярной и вполне счастливой — ведь она всегда хотела не самого творчества, а сопутствующих ему вещей — денег, славы и блеска, которые получила.
— Ты несправедлив к ней. Чтобы выдумывать такие наряды и такой макияж, нужна незаурядная одаренность. Значит, она никак не девочка без искры.
— О нет, — Рин рассмеялся. — Ты, как и остальные, ловишься на ее удочку. Ли пролистывает массу журналов по моде и дизайну, в основном, западных. Придумать что-то свое она органически неспособна.
— Пусть так. Тогда зачем, встретив ее успешной и счастливой, ты включил ее в свою свиту и сделал бедной и несчастной?
— Люблю всё красивое и редкостное вокруг себя. А с чего ты взяла, что она бедная и несчастная?
— Насколько я вижу, она бросила своих спонсоров. Ведь так?
Рин пожал плечами.
— Как-то не интересовался. Это не было обязательным условием нашего с ней общения. Хотя, поскольку большую часть времени она торчит здесь, вполне вероятно. Но девушка не голодает и не ходит в обносках, как ты могла бы заметить. А почему несчастная?
— Разве можно быть счастливой рядом с тобой?
— Почему нет? Я даю то, что ей нужно. Нужно душе, а не порочному и ленивому разуму: служение истинному искусству и истинному творцу.
— Ты с ней спишь?
— Сплю. Но не часто. В постели с Ханаан неинтересно: она теряет свой блеск и шарм вместе с накладными ресницами. Становится настоящей — то есть пустой и фригидной куклой, не умеющей даже убедительно сыграть оргазм.
— А ты жестокий…
— Вовсе нет. Я объективный, в отличие от всех остальных. Ничто не застит мне глаза.
Мне Ханаан Ли не нравилась. Не сама по себе, а за демонстративное пренебрежение моей особой. Никогда не здоровалась, не обращалась первой. А на мои приветствия или вопросы выдавливала ледяные снисходительные реплики. Я чувствовала, что меня не любят не за недостатки или несходство характеров, но лишь по причине кровнородственной связи с Рином. К родному брату необязательно относиться с благоговением, можно позволить свойское обхождение и даже хамство. Мне не требуется лезть вон из кожи, чтобы доказать свою исключительность, заработав этим право пребывать вблизи его персоны.
Однажды я видела, как она плачет — после очередной его резкости. Лицо распухло, весь шик и высокомерие смылись. Проступила искренняя, настоящая Ли. Правда, ненадолго — взяв себя в руки и с полчаса поработав над фейсом в ванной, стойка леди-инопланетянка вернула статус кво.
