Рин поглотил ее полностью, от макушки до живописных ноготков. Ли готова была вылезти вон из своей блистательной шкурки, либо — бросить ее ему под ноги, чтобы обожаемым ступням было не мокро, не колко, не холодно. Хоть и старалась этого не показывать. В ней ежечасно происходила борьба нешуточной гордости с рабской тягой самоотдачи. Когда побеждало первое, Ли подолгу уединялась, запершись на адской кухне или в оранжерее. Когда верх брало второе — могла буквально вытирать его ботинки своими драгоценными волосами, пребывая при этом в эйфории и гармонии с собой. Вылитая Мария Магдалина. (Помнится, этот библейский образ уже возникал у меня — в связи с другой, более ранней девушкой брата.) Правда, Магдалиной позволяла себе быть не на людях, а лишь тет-а-тет. И кроме меня — которой брат безжалостно раскрывал ее сокровенные тайны, об этом никто не догадывался.
Рин умело играл на ее чувствах — то приближая, то отдаляя, дабы вызывать нужные реакции. Но слишком жестоким, впрочем, не был и без особой нужды не мучил. Несмотря на видимое пренебрежение, Ли была ему интересна — иначе не подпустил бы к себе так близко. Об этом свидетельствовали и картины: две-три были написаны не без влияния ее внешности. Одна называлась "Холодный пожар" — горел лес, но длинные и очень тонкие языки пламени были не оранжевыми, а серебристо-голубыми, совсем как волосы Ли. Сквозь слоистые облака и дым проступало солнце, и, казалось, оно улыбается: тонко и высокомерно. На другой был изображен аквариум с одинокой, медитирующей на солнечный блик рыбой. У рыбы были прозрачные бирюзовые глаза, а крупные чешуйки на боках покрывали блатные татуировки.
"Мой путь — как крыло бабочки. Тысячи линий и точек, из которых складывается неповторимый узор, совершенное изделие, не способное к самостоятельному полету. Я могу служить лишь орудием для чужого парения, и с ним увидеть мир далеко внизу и везде, и возрадоваться солнечным лучам, проходящим сквозь меня — такую невесомую, такую ненужную и… драгоценную".
Маленький Человек Вячеслав
Маленький человек залез на подоконник и открыл окно.
Маленький человек в падении обрел крыло.
Маленький человек, разбившись, стал большой птицей.
Силуэт ее теперь далеко…
— Как тебе стишок?
— Ничего. Только грустный немножко.
— Именно благодаря ему у меня появился Вячеслав. Он пришел с полгода назад, в драном пиджаке, разных носках и с тетрадкой стихов. Стихи — полная лажа, за исключением одного — этого. Вот я и решил его оставить. Завести себе "маленького человека".
Вячеслав Дмитриевич Огуйко родился и жил в городе Алма-Аты и ничем примечательным не выделялся. Работал мастером на ватной фабрике, имел жену и двоих детей. Когда ему стукнуло тридцать три — пресловутый возраст, — отчего-то вздумалось поменять жизнь, и не частично, а полностью. Подобные мысли посещают многих, но Вячеслав подошел к делу серьезно. Для начала бросил работу и около года только читал — восполняя пробелы в образовании. Жена терпела и кормила тунеядца, поглощавшего содержимое городской библиотеки, — видимо, надеялась, что одумается. Не одумался — но ушел: разочаровавшись в книжках, принялся искать мудрости у самой жизни. Двинулся на север. За два года обошел пол-России, одичал, основательно спятил (это уже мое мнение), накропал тетрадку стихов, которые притащил в Москву, надеясь найти в столице хотя бы пару-тройку родственных душ. Тут-то его и подобрал мой брат.
Впечатление Вячеслав (обычно его называли не по имени, но Маленьким Человеком, в честь знаменательного стишка) производил двойственное. Он ходил в одном и том же ветхом вельветовом пиджаке, пережившим с ним все скитания, и в камуфляжных штанах, протертых до дыр. Был худ и наполовину лыс. Дома, а летом и на улице, передвигался исключительно босиком. Короче, бомж бомжом — спасибо хоть, без характерного благоухания. Лицо простоватое, не породистое, но смотреть приятно: лоб высокий, очерк губ мягкий и добродушный, взгляд — теплый и внимательный. Пожалуй даже, чересчур внимательный — как у ласкового психотерапевта.
Он умел вдохновенно и непонятно вещать, но также и хорошо слушать. Собеседнику казалось, что его проблемы крайне важны и сам он является центром вселенной для внимавшего, не дыша и соучаствуя мимикой, Маленького Человека, а это подкупает. Правда, излишняя пристальность глаз — почти приторная, почти липкая, на определенном этапе общения могла и насторожить.
Помимо взгляда, необычной была манера неслышно стучать пальцами — по столу, ручке кресла, колену — словно наигрывая на невидимом фано или синтезаторе.
В своем поэтическом даре Вячеслав не разочаровался, несмотря на жесткую критику Рина, и любил декламировать свои вирши, дирижируя зажатой в кулаке потрепанной тетрадкой, всем, кто имел слабость согласиться на эту экзекуцию.
