Он был самым юным из всей компании — девятнадцать с хвостиком. Мальчик из хорошей семьи, взлелеянный и образованный, Снежи напоминал человека эпохи Возрождения — был многогранно талантлив. Писал музыку, играл на скрипке и флейте, фотографировал, ладил с любой техникой. Уверена, и рисовать он умел, но не демонстрировал свое умение, не желая соперничать на этой зыбкой почве с Рином. Правда, букет талантов уравновешивался дурным характером: капризным, дерганым, и частыми перепадами настроения. Поэтому впечатления полного совершенства молодой человек не производил.
Брат от него тащился, уверяя, что сделает из Снежи человека будущего: ведь его мозги юны, и потому податливы. Ощущая свою исключительность на фоне остального квартета, юный гений, единственный, позволял себе спорить с "гуру". Больше того, был его противником и оппонентом чуть ли не во всех вопросах. Но в этом тоже сквозило обожание, выражаемое таким вот амбивалентным способом.
Смотреть на Снежи, с чисто эстетической точки зрения, доставляло немалое удовольствие. Правильные черты и матовая кожа заставляли вспомнить античные каноны красоты: и впрямь Адонис с горбинкой на горделивом носу и припухлыми губами (хотя никак не мраморный, а весьма пылкий). Если он не насмешничал и не пребывал в депрессии, выражение лица было томным, как у древнего грека, наслаждающегося скульптурой Праксителя. "Мое светлое "я", — шутил про него Рин.
Снежи — дитя своего времени — был бисексуалом. Но природный ум не позволял ему проявлять свои чувства по отношению к брату в физической форме. Знал изначально: приветствоваться таковое не будет.
Год назад, как рассказывали, он пережил потрясение, сильно его изменившее. Он учился в консерватории, на каникулах ездил то в Лондон, то в Ниццу, и там (в Ницце) у него имелась любимая девушка, с которой они намеревались связать свои судьбы. Все было очень возвышенно и романтично, пока однажды они не повздорили. Снежи улетел домой, расстроенный и злой, наговорив по телефону кучу обидных слов на прощанье. Поскольку в ссоре виновата была девушка, помучившись, она решила наступить на горло собственной гордости и первой пойти на примирение. Чтобы общение получилось наверняка позитивным, юная француженка прикупила побольше таблеток "экстази", а чтобы исключить проблемы в аэропорту, приклеила их пластырем на спину. В самолете было жарко, она вспотела, оболочки таблеток рассосались, и почти вся лошадиная доза наркотиков впиталась через поры. Долетела бедняжка абсолютно невменяемой, оправиться так и не смогла, превратилась — возможно, на всю жизнь, в овощ, в тихое больничное растение.
Раз в два месяца Снешарис летал навещать ее в психиатрическую клинику в Швейцарии. Возвращался подавленным и молчаливым. На вопросы о ее состоянии отмалчивался — видно, улучшений не наблюдалось.
Налет трагизма, хронической личной драмы придавал ему дополнительный шарм. Хотя я считала, что во многом это игра, роль, которую он, примерив на себя, нашел выигрышной и эффектной. Чувства к девушке если и были, то давно иссякли: он отнюдь не хранил ей верность и вовсю развлекался с многочисленными "абажалками" обоего пола и разного возраста. Что думал по этому поводу брат, я понятия не имела, но порой различала нотки недоброй иронии в голосе Рина, когда он беседовал со своим любимым учеником о его бывшей невесте.
Снешарис не избежал модного нынче нарциссизма. Самолюбие ренессансного мальчика было внушительным и болезненным. Несмотря на явные таланты, которые признавали все без исключения — даже Рин, обычно скупой на похвалы, — ему постоянно требовалась подпитка в виде уверений в собственной исключительности. А главное — в том, что в нем очень нуждаются и ни одна живая душа не сможет заменить его в квартете.
Как-то я слышала краем уха его причитания Як-ки (четвертой, о ком расскажу на десерт — так как люблю больше всех):
— Я ведь на самом деле — ничтожество, форма без содержания, материал без метафизики. И вы все это понимаете, а главное — Рин! Он так сегодня на меня смотрел, словно я песок, струящийся сквозь его пальцы, или забавное насекомое вроде светлячка или блестящего жука-навозника…
Я услышала эту фразу, проходя мимо преображенной гостиной (с летучими слонами), и, не удержавшись от искушения, припала к замочной скважине. Наш розовокожий Адонис сидел на полу перед застывшей в кресле Як-ки. Он вцепился ей в колено и истерил, запрокинув прекрасное в своем трагизме лицо.
— Ты большой. Как эта комната, — девушка развела руки. — Это все знают: я знаю, Ханаан знает, Маленький Человек знает, Рэна знает, Рин знает. Отчего тебе грустится? Не понимаю.
— Вы просто играете, все! Изображаете внимание, понимание, восхищение — а на самом деле считаете меня пустым местом.
— Я играю?.. — В голосе Як-ки не было обиды — лишь недоумение. Бескрайнее недоумение, как у ребенка, разбившего аквариум и выпустившего золотых рыбок в пруд. "Ведь им там лучше", — объясняет он на вопли взрослых, уверенный в собственной правоте и в таком же восприятии мира у окружающих, как у него самого.
