Правда, первая наша машина, та, что заехала за кирпичный дом, вскоре подоспела нам на помощь; но и противник получил подкрепление, причем сразу в виде двух автомобилей. По всей вероятности, налет людей Сиплого на тюрьму уже кончился, и армия Пита, посланная на подмогу полиции, повернула на нас. Нам пришлось туго.
Опустив раскаленный ствол и наклонившись к Рено, я прокричал ему в ухо:
– Дело дрянь. В машине нас слишком много. Давайте вылезем и будем отстреливаться с улицы.
Рено мое предложение понравилось, и он скомандовал:
– Все лишние – из машины! Вести огонь с тротуара!
Я выскочил первым, украдкой поглядывая на темный переулок.
Толстяк двинулся следом. Нырнув в переулок, я повернулся к нему и прорычал:
– Чего ты за мной увязался? Места, что ли, мало? Вон лестница в подвал, отличное местечко!
Он с готовностью двинулся к подвалу и был тут же убит наповал.
Я осмотрелся. Проулок, куда я зашел, оказался всего двадцати футов в длину и упирался в высокий деревянный забор с запертыми воротами.
Подставив мусорное ведро, я забрался на ворота и очутился в саду с выложенными кирпичом дорожками, потом перелез через другой забор и попал в другой сад, а оттуда точно так же – в третий, где меня заливисто облаял фокстерьер.
Я отшвырнул собаку ногой, перемахнул через очередной забор, запутался в бельевой веревке, пересек еще два сада, услышал за спиной крик из окна, увернулся от брошенной бутылки – и наконец оказался в каком-то вымощенном булыжником переулке.
Выстрелы теперь гремели далеко позади, однако не так далеко, как хотелось бы, и пришлось опять пуститься в путь. Большее расстояние я прошел только один-единственный раз в жизни, да и то во сне – в ночь, когда была убита Дина.
Когда я поднимался по ступенькам к двери Элихью Уилсона, мои часы показывали три тридцать утра.
Звонить пришлось долго.
Наконец высокий загорелый шофер открыл мне дверь. Он был в майке и трусах, а в руке сжимал бильярдный кий.
– Чего надо? – спросил он, а затем, присмотревшись, добавил: – А, это ты? Чего тебе?
– Хочу поговорить с мистером Уилсоном.
– В четыре утра?! А больше ты ничего не хочешь? – И он стал закрывать дверь.
Я подставил ногу. Не сводя взгляда с моей ноги, он подбросил бильярдный кий и спросил:
– Ты что, ноги давно не ломал?
– Я не шучу, – настаивал я. – Мне необходимо поговорить со стариком. Так ему и скажи.
– Без толку. Он как раз вчера предупредил меня, чтобы я тебя не впускал.
– Вот как? – Я достал из кармана четыре любовных письма, выбрал из них первое, наименее идиотское, протянул его шоферу и сказал: – Передай хозяину это письмо и скажи ему, что с остальными я сижу здесь, на ступеньках. Скажи, что сидеть я буду ровно пять минут, а потом отнесу эти письма Томми Робинсу из Консолидейтед Пресс.
Шофер уставился на конверт, обругал Томми Робинса, взял письмо и захлопнул у меня перед носом дверь.
Через четыре минуты он опять вышел на крыльцо и сказал:
– Эй ты, входи.
Следом за ним я поднялся по лестнице в спальню старого Элихью.
Мой клиент сидел на кровати, в одном пухлом розовом кулачке сжимая свое собственное скомканное любовное письмо, в другом – пустой конверт. Седые волосы стояли дыбом, синие глаза налились кровью, челюсть отвисла. Одним словом, он пребывал в отличном расположении духа.
Не успели мы войти, как он начал кричать:
– Это что же получается? Раньше хамил, а теперь пришел, чтобы старый пират от виселицы спас?!
Я сказал, что пришел вовсе не за этим и что если он собирается и дальше молоть вздор, то пусть хотя бы говорит потише, чтобы в Лос-Анджелесе не слышали, какой он болван.
– Если вы украли пару чужих писем, – на весь дом заголосил старикан, – то это еще не значит…
Я заткнул уши, он обиделся, и крик смолк.
Я вынул пальцы из ушей и сказал:
– Отправьте вашего человека спать – нам надо поговорить наедине. Сегодня он вам не понадобится. Бить я вас не собираюсь.
– Ступай, – буркнул старик шоферу.
Шофер повернулся и ушел, прикрыв за собой дверь и напоследок бросив на меня полный любви взгляд.
Когда мы остались одни, папаша Элихью дал волю своему гневу: он потребовал, чтобы я немедленно вернул ему остальные письма, стал допытываться, громко сквернословя, как они ко мне попали и что я с ними сделал, угрожал мне невесть чем, в основном же осыпал меня самыми отборными ругательствами.
Писем я ему не отдал.
Румянец сошел с лица старика, оно опять стало розовым.
– Стало быть, вы собираетесь представить это дело таким образом? – пожевав губами и скосив на меня глаза, процедил он.
Теперь папаша Элихью говорил значительно тише: ему было не до крика, разговор принимал серьезный оборот.
Я подставил стул к кровати, сел и ласково ему улыбнулся:
– А почему бы и нет?
Он молча смотрел на меня и жевал губами.
