— Требуемъ земли, требуемъ правъ, требуемъ воли. Такое министерство не можетъ быть терпимо. Или мы, или они…
Ледницкій говоритъ отъ имени отдѣльныхъ національностей.
— Легкомысленныя руки два года разжигаютъ огромный пожаръ. Пусть опомнятся раздувающіе уголья. На нихъ лежитъ отвѣтственность за опустошеніе стихіи. Разбушевавшись, она снесетъ долой и насъ самихъ, и все, что дорого каждому честному человѣку.
— Представители всѣхъ національностей объединились съ русскимъ народомъ для общаго дѣла, которому всѣ служатъ. Рука объ руку съ нимъ они надѣются дойти до лучшаго будущаго.
Боже, какая баня. Рыжковъ, Аладьинъ, Кокошкинъ…
Аладьинъ задаетъ министрамъ словесную шараду: — Какое слово, примѣнимое къ вашимъ поступкамъ, выразительнѣе «смѣлости» и начинается съ буквы «
Кокошкинъ совѣтуетъ напечатать декларацію министерства фельетономъ въ «Московскихъ Вѣдомостяхъ».
Объявляется короткій перерывъ. Овальный передній залъ почти мгновенно наполняется депутатами и публикой. По случаю великаго зрѣлища сегодня публика смѣшанная. Рядомъ съ пиджаками и цвѣтными рубахами расхаживаютъ камергеры, расшитые сзади, офицеры и барышни, одинаково затянутые въ рюмочку, даже ливрейные лакеи съ чьими-то собольими накидками на правой рукѣ.
Въ разныхъ концахъ шумъ, говоръ, лихорадочное оживленіе.
— Нѣтъ, зачѣмъ они сюда полѣзли?
— Такъ, вѣдь, они не понимаютъ.
— Какъ не понимаютъ? Что они думали, депутаты имъ благодарственный адресъ поднесутъ? — «Господа Минъ, Алихановъ и вся компанія! Я благодарю васъ за то, что вы меня посадили въ тюрьму, а я за то, что вы застрѣлили мою двоюродную сестру. Мы только этого и добивались»…
Учивъ насъ министръ.
— Эге, учивъ, якъ я свого вола учу. Щобъ вонъ мене слухавъ…
— У насъ рѣчи, у нихъ штыки!..
— Нельзя сидѣть на штыкахъ!..
— На пулеметахъ можно. Сидѣнье шире…
Натолкли тымъ министрамъ морду, якъ котамъ надъ чужой сметаною.
— А правда, будто Горемыкинъ сказалъ, что третья часть депутатовъ въ тюрьму просится?
— Коли казавъ, то и то брехня. Десятка полтора изъ тюрьмы вышли, а въ тюрьму никто не просится.
— Нѣтъ, зачѣмъ они сюда полѣзли?
— Стрѣлять-то они горазды, а разговаривать-то не съ ихъ умѣньемъ.
Наверху частное совѣщаніе трехъ парламентскихъ группъ, — кадетской, трудовой и «черной партіи».
Черной партіи совсѣмъ мало. Идти приходится по корридору, и комната «черной партіи» дальше всѣхъ. Нѣсколько крестьянъ, лица которыхъ мнѣ неизвѣстны, доходятъ до «трудовой» комнаты, нерѣшительно останавливаются и входятъ внутрь.
— Стыдно пройти мимо, — тихонько сообщаетъ мнѣ пріятель-полтавецъ, красный въ буквальномъ и переносномъ смыслѣ.
— Стали теперь разбираться, что и къ чему.
Кадеты и «трудовые» сошлись вмѣстѣ. Милюковъ читаетъ проектъ кадетской резолюціи, но она, видимо, не нравится самимъ кадетамъ.
— У насъ тоже есть проектъ, — заявляетъ Жилкинъ.
— Читайте, — отвѣчаютъ кадеты.
Жилкинъ читаетъ, оттѣняя своимъ спокойнымъ, меланхолическимъ голосомъ рѣшительный тонъ нѣкоторыхъ фразъ.
— Господа, какой изъ этихъ проектовъ поставить въ основу обсужденія?.. Голосую первый.
Но никто изъ кадетовъ не поднимаетъ руки.
Милюковъ нѣсколько смущенъ. Онъ хотѣлъ было поднять руку, но во-время удержалъ ее.
— Принята формула Жилкина. Теперь будемъ обсуждать поправки къ ней.
— Не надо поправокъ! — заявляютъ кадеты. — Только испортимъ ее.
Но они все-таки испортили ее потомъ.
Сговоръ продолжается. Выпустить по два оратора, а потомъ прекратить пренія. Довольно говорено. А остальные пусть откажутся изъ обѣихъ группъ. А если изъ меньшинства кто хочетъ говоритъ, пускай. Это ихъ дѣло.
Еще нѣсколько частностей. Все готово, можно поднимать занавѣсъ.
Чистка возобновляется. Щепкинъ обвиняетъ министровъ въ незнаніи основныхъ законовъ ихъ собственной выработки и не находитъ для нихъ никакихъ смягчающихъ обстоятельствъ.
Винаверъ говоритъ отъ имени евреевъ.
— Мы — представители самой отверженной, самой угнетенной національности.
— Мы до сихъ поръ не говорили съ этой трибуны. Теперь мы не можемъ больше ждать… По отношенію къ гражданскому равенству въ вашей деклараціи, — въ этой бумагѣ, которая лежитъ передо мною, — употреблена фигура умолчанія.
Онъ схватываетъ «эту бумагу» и брезгливо трясетъ ее, какъ грязную тряпку.
— Зачѣмъ вы молчали, — кричитъ Винаверъ и стучитъ кулакомъ по каѳедрѣ. — Нѣтъ, зачѣмъ вы молчали?..
— Вы молчали, ибо вамъ было стыдно говорить.
— Я хочу пригвоздить къ позорному столбу предъ лицомъ Россіи и предъ лицомъ цѣлаго міра…
Ого, крупныя слова… Желалъ бы я знать, что думаетъ теперь Горемыкинъ? Вѣроятно, чувствуетъ себя свирѣпымъ антисемитомъ. Винаверъ кончилъ.
Огородниковъ тоже стучитъ кулакомъ и кричитъ. — Мы не позволимъ министрамъ смѣяться надъ нами!
Апогей возбужденія. Въ воздухѣ пахнетъ разгономъ, хотя предсѣдатель не разрѣшаетъ ораторамъ даже упоминать это слово. Дума, очевидно, выше упрековъ и выше разгона. Впрочемъ, говорятъ, что у Горемыкина на всякій случай въ карманѣ лежитъ соотвѣтственная бумажка…
Но что это? Министръ юстиціи Щегловитовъ подаетъ предсѣдателю записку и тотчасъ же выходитъ на трибуну. Не начало ли конца?
