Сны Дику снились, правда, понять, дурные или нет, юноша не мог. Он видел то закатную башню и кружащих над ней птиц, то галереи и переходы Лаик, то смеющуюся Катари, которая, едва он ее касался, в кого-то превращалась или исчезала, а в ночь перед самым штурмом юноша оказался в Надоре. Над двором, едва ли не задевая сонные булыжники, носились ласточки, окно в Гербовой башне было распахнуто, и в нем отец, одетый в цвета Ариго, обнимал мать. Ричард никогда не видел родителей такими. Подглядывать было стыдно, но юноша не удержался, подобрался поближе и понял, что обознался, – у окна стояли Ворон и бакранская девушка, на шее которой горел алый камень. Точно такой, как тот, что Алва подарил Катари.
– Вам, юноша, никогда не будет везти в игре.
Маршал улыбался, а в глазах девушки блестели слезы. Ричард присмотрелся – драгоценный камень на белой шее оказался кровью. Не ее – Ворона, просто кровь на алом одеянии было не разглядеть. Бакранка вздрогнула и стала медленно оседать, Рокэ ее подхватил, руки Проэмперадора заливала кровь, издали чудилось, что на нем алые перчатки. Ричард перевел взгляд на лицо девушки – это была Айрис, и это все же был отец! Герцог Эгмонт держал на руках мертвую дочь, улыбаясь улыбкой Ворона, и глаза у него стали синими.
Он все еще улыбался, когда Ричарда разбудил утренний лагерный шум. Своя кровь снится к своей беде, чужая – к чужой, Алва – враг Окделлов, так дурной этот сон или хороший, и чем закончится нынешний бой?
…Следующий камень доверия не внушал, а рядом угадывалась осыпь. Ничего страшного, поищем трещину, их тут много! Вот и трещина, прекрасная, глубокая, в ней наверняка по весне вырастет камнеломка. Хорошо, что темно. Темнота и туман – отменные союзники, но нужно спешить. Коннер скоро начнет, а Рокэ говорил, что главное – все сделать одновременно. Алва наверняка уже наверху, хотя Савиньяк и Вейзель и уговаривали его не рисковать. «Я знаю, когда идти первым», – вот все, чего генералы добились от маршала. Он темнил, но он всегда темнит…
Рука встретила пустоту, стена кончилась быстрей, чем думалось. Дикон выбрался на неровную площадку, вверху сияли звезды, внизу дышала белая муть, скоро туман выплеснется из берегов Барсова ущелья и затопит окрестные вершины. Было тихо. Очень. Юноша свесился с площадки, пытаясь разглядеть тех, кто еще не поднялся. Никого… Неужели он последний? Похоже на то. Дожидаться отставших кэналлийцы не стали, сразу пошли вперед. Обида и страх нагрянули одновременно, но Ричарду удалось справиться и с тем, и с другим. Назад сейчас так и так не спуститься, значит, будем искать своих.
Ричард быстро и осторожно двинулся вдоль обрыва, не забывая ощупывать место, куда собирался поставить ногу. На первые трупы он наткнулся шагов через восемьдесят. Рядом возвышалась груда валунов, которые защитники цитадели никогда не обрушат на Савиньяка и его конников. Обойдя ставшую безопасной кучу, юноша зашагал к цитадели. Отдаленный грохот и вспышки застигли его возле третьей по счету каменной пирамиды, у подножия которой валялись очередные мертвецы. Дик готов был держать пари, что и здесь все убиты ударом в горло. Теперь сын Эгмонта знал, как это делается, хоть еще ни разу в своей жизни не убивал.
Робер перебегал от пушки к пушке, невольно повторяя свой вечерний путь. Сейчас талигоец не думал ни о звездах, ни о незадавшейся любви, его волновали лишь две вещи – сух ли порох и на месте ли ядра. О том, что творится на незащищенном конце ущелья, маркиз мог лишь гадать, а после появились гайифские артиллеристы и сообщили, что внизу орут про каких-то демонов.
Ламброс был одет наспех – спал, как и его товарищи. Те, кто не спал, пировали, что на поверку оказалось еще хуже. Подвыпившие кагеты метались по двору, потрясая оружием, сверху это напоминало переполох на птичьем дворе. Еще одной мерзостью был туман – если в нем скрывается вражеское войско, увидеть его можно будет, лишь когда оно окажется у самой стены.
– Посветим?
Ламброс подошел к мортире, рядом с которой лежали осветительные ядра.
– Туман…
– Ну, хоть что-то.
Грохнул выстрел, ядро разорвалось в воздухе, вспыхнувшее пламя озарило волнующуюся белую муть, черные отвесные стены, уходящий в никуда кусок дороги. Все было как всегда.
Послышался топот: по деревянному помосту к нижним пушкам поднималось сотни полторы кагетов.
– Пойду проверю. – Ламброс был весьма невысокого мнения о своих учениках. – Все равно отсюда ни кошки не видно.
Эпинэ кивнул и остался у вновь притихшей мортиры. Теньент исчез, и в этот миг во двор ворвались демоны. Олларианские богословы могли торжествовать, ведь это они доказывали, что спутники Леворукого – не кошки, а призрачные рогатые создания с огненными глазами. Такие, как те, что с воплями выскочили из проклятого тумана.
