– Рокэ, – генерал явно колебался, – вы знаете, я человек исполнительный, и я с огромным уважением отношусь к вашим военным талантам, но на этот раз я ничего не понимаю. На что вы рассчитываете? Шесть с половиной тысяч в нашем положении – это меньше чем ничего.
– Вы забыли наших новых союзников, Курт. Клаус клянется, что они готовы и придут на место даже раньше нас.
– Простите меня, Рокэ, но это несерьезно.
– А что серьезно? Вам нужны сто тысяч вымуштрованных болванов и полтысячи королевских кулеврин? С такими силами Арамона и тот кого-нибудь победит. Например, улитку. А бакранов вы недооцениваете, у них прекрасные козлы, я уж не говорю об их дамах и некоторых обычаях.
– Вы неисправимы, – укоризненно покачал головой артиллерист. – Нашли время для подобных разговоров.
– Мне не нравится долго обходиться без женщин, Курт. А вы все еще блюдете верность? Толстеющая жена, каждый год по новому ребенку… Закатные твари, как же это скучно!
– Рокэ, – смутился генерал, – я дал клятву перед лицом Создателя.
– Добродетельные люди такие странные. – Ворон задумчиво посмотрел на Вейзеля. – Не поймешь, почему вы верны своим женам, – то ли вы их любите, то ли Создателя боитесь.
– Герцог, – Вейзель все еще сдерживался, – не кощунствуйте!
– Не ершитесь, Курт, я и впрямь не понимаю, зачем в отношения двоих впутывать третьего, да еще без его согласия. Конечно, если Создателю нравится подглядывать за неверными женами, то…
Проэмперадор махнул рукой и вновь принялся напевать. Теперь это была знакомая Дику песенка о море, Алва пел ее чаще других.
На войне большинство людей рискуют жизнью ровно настолько, насколько это необходимо, чтобы не запятнать своей чести, но лишь немногие готовы всегда рисковать так, как этого требует цель, ради которой они идут на риск.
Cолнце закатилось, и сразу же наступила ночь – сумерек осенняя Сагранна не знала. Из ущелий пополз туман, глуша звуки, скрывая то, что оставалось внизу. Очень подходящая ночь для нападения, не хуже, чем вчера, позавчера, неделю назад…
Робер Эпинэ положил руку на орудийный ствол. Металл успел остыть, сейчас это было приятно, но к утру зубы начинали стучать от холода. Талигоец поднялся и медленно побрел от пушки к пушке. Их не стерегли, зачем? Закатные твари, как же далеко он забрался!
Не отпускавший хозяина Клемент возился на плече, шерсть крыса назойливо щекотала щеку. Внизу пели. Робер уже довольно прилично знал ло-кагет, но выискивать в мужском многоголосье знакомые слова не получалось, мелодия же, красивая и печальная, лишь усиливала ощущение одиночества и пустоты. Эпинэ не представлял, какие песни поют гоганы и поют ли вообще, но Мэллит кагетские напевы наверняка понравились бы. Они могли бы жить в горах – она ходила бы за водой к ледяному ручью, он охотился бы, вокруг их дома росли бы дикие розы… Глупости, никаких диких роз и никаких добытых для возлюбленной серн в его жизни не будет, как не будет любви и счастья, только война, политика и одиночество. Даже если он женится на принцессе Этери или еще какой-нибудь девице, даже если Альдо победит, в жизни Иноходца Эпинэ мало что изменится – он будет исполнять свой долг и прятать свою боль.
– Не спишь? Я тоже не сплю.
За пять месяцев на краю земли Робер привык ко многому, но не к тому, что собеседника, каким бы старым или знатным он ни был, называют на «ты» и только по имени. Кагеты и бириссцы не понимают обращения на «вы», а свою принадлежность к тому или иному роду упоминают лишь при знакомстве или набиваясь на ссору.
– Не спите? – «Тыкать» человеку, годящемуся ему в отцы, Эпинэ так и не выучился. – Почему?
– Не знаю. – Казарон немного помолчал. – Душно… На что ни взгляну – все кажется красным. Дурная примета. Однажды вечером моему отцу черный занавес показался багровым, утром его нашли с ножом в груди… Я не боюсь смерти, но я устал ждать.
Они все устали. Два месяца неопределенности… Ворон расположился лагерем в паре дней пути от перевала, у Полвары, и выжидает. Чего? Бириссцы, несмотря на всю свою хваленую ловкость, не сумели взять ни единого пленного, зато потеряли за лето немало охотников и четыре полные лапы.
