Кто-то не слишком активно отбивался и неприлично громко хихикал. Кто-то нетрезво доказывал невидимому оппоненту: «…фигня! Вот я могу нарисовать… ик!.. пардон… синий круг. Нет! Зеленый треугольник… Эй! Дайте… ик!.. фломастер! Так, вот тут, тут обои беленькие как раз… И почище Малевича буду! Только мне… ик!.. пардон… средства потребны. На рекламу… Как зачем? А как узнают, что я… ик!.. лучше?». С утробным ревом пронеслась в туалете сливаемая вода. Что-то забасил знакомый голос хозяина — видимо, тост…
Очевидно, я ошибся и Миша со товарищи пребывал в «бодром расположении духа» несколько более одних суток.
Верочка продолжала цепляться за меня и затравленно озиралась, но в целом держалась молодцом. Мне стало хорошо. Я был у своих.
Воскресное утро было, разумеется, мрачным и унылым, хотя за окном ярко светило набиравшее весенних сил чистое умытое мартовское солнце, а на подоконнике развязно и требовательно чирикали прикормленные Мишиными подругами пташки. В утренней унылости погода была, само собой, совершенно не виновата, а виновато было то, от чего я и побрел лечиться на кухню, едва лишь сумел оторвать от пригретой подушки чугунно-монолитную голову.
Там, на кухне, как я достоверно знал по всем предыдущим посещениям этого вертепа (по утрам называть сию гостеприимную квартиру как-то иначе у меня просто язык не поворачивался), в обязательном порядке должна была обнаружиться необходимая мне «микстура», ибо скорее небо упадет на землю, а воды Дуная потекут вспять, как самонадеянно говаривал графу Суворову паша городка Измаил, чем закрома Мишиного холодильника не порадуют грешную душу холодным пивом, причем в количестве достаточном, чтобы еще пару дней никуда из оного вертепа не вылезать. Иногда я даже ловил себя на суеверной мысли о присутствии в квартире неких потусторонних сил, бесперебойно снабжающих хозяина и его дорогих гостей именно тем, что им, этим самым гостям, в данный момент требовалось, ибо никто никогда не видел, чтобы Миша ходил в магазин или, скажем, на рынок. Впрочем, нематериальные эти силы всегда были ненавязчивы, добры и услужливы, что неизменно меня и примиряло с противоречащим законам науки, но абсолютно бесспорным фактом их существования.
Вчера вечером все было замечательно. Верочка, увидев, что меня тут знают и ценят и, возможно, даже любят, а так же, что никто к ней грязно приставать не намеревается, достаточно быстро оправилась от первоначального смущения и шока и, моментально освоившись на обширной кухне, принялась рьяно помогать Ирэн и Галке мыть посуду и готовить ужин. Я мысленно ей поаплодировал и поставил жирный плюсик.
Потом, как обычно, пели песни — по причине полного отсутствия слуха и голоса я только размахивал руками и мычал не в такт, хотя петь люблю неимоверно — но не портить же людям отдых своим немузыкальным кукареканьем? Потом о чем-то спорили — не иначе, о политике или религии, потому что пикировались как-то уж слишком агрессивно. Потом опять пели, или нет, не пели, а кто-то, кажется — Болек, читал свои стихи. А часов в одиннадцать я проводил слегка прибалдевшую от непривычных ярких впечатлений и сухого вина Верочку к автобусной остановке, но на автобусе ей ехать не позволил — привяжутся еще какие-нибудь сексуалы — а поймал такси (с Мишиных щедрот, разумеется; у меня и на автобус-то денег не осталось). Ехать с ней, чтобы проводить до дома, я не рискнул: не хватало еще познакомиться невзначай с ее родителями, пребывая в уже не слишком потребном состоянии.
Вернулся обратно — и загрустил. Как ни странно, именно по Верочке: мне было жаль, что она уехала. И не только потому, что она удачно вписалась в компанию… Вот и Мишель, на которого Вера явно произвела весьма положительное впечатление, тоже сказал по поводу ее отъезда, что ты, мол, дружище, глубоко не прав, потому что девочка хорошая и надо срочно приобщать ее к нашему дружному коллективу, но что, с другой стороны, в чем-то ты, дружище, и прав, потому что теперь можно спокойно пойти и напиться, не опасаясь произвести негативное впечатление на нового человека и не давая оному человеку повода для преждевременного разочарования, это, мол, дружище, всегда успеется, в этом мы с тобой, мол, мастера… И мы спокойно пошли и напились. По-моему, как-то даже слишком…
Честно говоря, я вообще-то не пью, но уж если изредка все же начинаю, то пью много и разнообразно, и уж никак не менее трех дней… Что поделать, — утешает и выдает мне в такие минуты индульгенцию мой внутренний квартирант, — нет людей без недостатков… Чем грубее лесть, тем она приятнее, — подкалываю я его, — но в следующий раз не забудь добавить, что для творческой натуры… я ведь творческая натура?… то-то же… для творческой натуры это вовсе и не недостаток даже, а так, нечто вроде катализатора творческого процесса. Как вытяжной парашютик для основного купола…
