Рекомендацию для поступления в институт мне дал Павел Антокольский. Мы с ним впервые встречались еще в войну в Ленинграде. Они часто ездили туда, так как Ленинград считался в чем-то даже посильнее фронта. И когда мы с ним познакомились, я попросил его о том, чтобы он дал мне эту самую рекомендацию для поступления в институт. Он мне дал рекомендацию. У него, кстати говоря, сын погиб на фронте. Позже, когда я стал студентом Литин-ститута, в этот институт пришел и он. «У меня будешь?» — спросил он меня. Я ответил: «Конечно!». И в самом начале занимался в его семинаре. А потом, когда я понял, чему конкретно он нас учит, я решил, что это не моя дорога и ушел на семинар к знаменитому литературоведу Леониду Ивановичу Тимофееву. Он был профессором.
Отмечу, что в институт меня не с первого, а со второго раза зачислили. Еще когда я собирался демобилизоваться из рядов Военно-Морского Флота, мне сказали: «Ты же минер. А минеров не следует отпускать. Надо тралить Финский залив (его в то время так называли: суп с клецками), надо же его очистить хоть немного от мин. А ты первоклассный специалист, тем более по большим германским минам БГ-4. Нет!». В общем, не хотели меня отпускать с флота.
В институт меня приняли сразу, так как я являлся отличником. А отличников, насколько я знаю, и после войны принимали сразу и безо всяких. Но со мной получилась очень сложная ситуация. Директором нашего института был писатель Федор Гладков. Вызывает меня он к себе и спрашивает: «Ну как, матрос?». «Да, — говорю, — все прекрасно». «А почему ты не явился на вступительные экзамены?». «На кой они мне? Я отличник, с отличием до войны еще окончил школу». «А где твой аттестат отличника?». «Где-то на середине между Таллином и Кронштадтом, — сказал я. — Наш корабль потонул, а вместе с ним моя сумка со всеми документами. Тогда я хотел себе костюмчик приобрести. Ну и купил задешево роскошный костюм. Там они лучше, чем мы, жили. Это — в Эстонии. Ну и все потонуло».
«А оправдание?». После этого я сразу же послал запрос в свой Беловодский район, в среднюю школу, в которой учился. Мне прислали документ, где указывалось, что-та-кой-то Михаил Матвеевич Годенко кончил школу на отлично. После этого меня и зачислили без экзаменов в институт.
Сейчас со всего нашего курса осталось всего три человека: я, Юра Бондарев и Володя Бушин. У меня, между прочим, были очень дружеские отношения с Юрой Бондаревым. Сейчас он болеет. И это дело тянется не меньше, чем полгода. У него не так давно, говорят, что-то серьезное обнаружили. Когда в последний раз я ему звонил, жена его не подозвала ко мне, а на мой вопрос, что с ним, сказала: «Все в порядке, за ним следят». Володя Бушин вообще мой сосед по дому отдыха «Писатель», только живет чуть поодаль от меня, на горке. Какое-то время назад он тоже что-то болел. Но он по своему складу больше критик, чем писатель. Так что он недалеко от меня живет. Метров 300 пройтись от моего дома — и весь Бушин, даже искать не нужно. Совсем недавно умер мой друг Семен Шуртаков. Я бы сказал, что это был мой лучший моряк. Только если я служил на Балтике, то он — на Дальнем Востоке. Хотелось бы отметить, что отца моего друга Юры Бондаева, Василия Бондарева, в годы нашей совместной учебы органы МГБ арестовывали. Так мне удалось вытащить его из тюрьмы.
Как у Вас это получилось?
Так как я тогда был парторгом курса, то поговорил с первым секретарем райкома, сказал, что все это наговоры. А там видите, какая получилась вещь? Один из его соседей-подлецов решил ему отомстить и написал на него провокационное письмо, которое отправил по месту службы. А с Бондаревым, вообще-то говоря, мы были друзьями: встречались на праздниках, да и жена моя была подругой с его женой. Человек он был, конечно, хороший. И когда с его отцом случилась беда, он мне обо всем рассказал. Я пришел и сообщил о своем отношении к произошедшему инциденту в райком. Через какое-то время меня вызывали на Лубянку, в управление НКВД. «Что вы об этом знаете?» — спросил меня следователь НКВД. Я и сказал ему, что это — честный труженик, человек советский, нормальный. Во всяком случае я дал ему знать, что это наш товарищ. После этого прошло сколько-то времени, как Бондарев мне доложил о том, что его отца отпустили и полностью оправдали, то есть дали ему полную реабилитацию. А что стало с тем клеветником, я так и не знаю. Да он мне, собственно говоря, был и не нужен, он меня не занимал. А когда мы дома у Юры встречались, так его отец обязательно за меня поднимает рюмку и скажет слово в честь меня. Он, конечно, был намного старше нас. Но я про него могу сказать только одно: человек он был настоящий.
А кто был Вашим мастером?
Лично у меня было несколько мастеров. Сперва я шел как поэт, а не прозаик.
А кого из преподавателей института Вы еще могли бы вспомнить?
