Наконец, 2 декабря очередь дошла до нас, и мы отправились в гавань. Мы пошли на рейд, на котором стоял конвой. Там находилось большое транспортное судно под названием «Иосиф Сталин». Это был турбоэлектроход очень хорошей амстердамской постройки. Его название «Иосиф Сталин» оказалось, конечно, или затертым, или снятым. Сам корабль был превращен в военный транспорт под номером 536. Мы поднялись туда по трапу. Нас, десять-пятнадцать человек работников редакции, в число в которых входили и наборщики, и печатники типографии, разместили в довольно большой каюте. Возглавлял нашу группу впоследствии известный художник Борис Иванович Пророков. А ведь этот замечательный художник и человек в те дни работал в нашей газете. Он и Миша Дудин являлись земляками: оба были ивановскими, то есть оба родом из города Иваново.
Заняв каюту, мы с Мишей Дудиным до конца дня торчали на верхней палубе. Мы буквально не могли оторвать глаз от нашего полуострова. А там тем временем уже что-то горело. Как-говорится, что-то уже было сожжено. К «Иосифу Сталину» подходили буксиры и тральщики и привозили последние группы наших людей. Короче говоря, снимали с островов, то есть с границы, последние заслоны.
После нашего ухода на Ханко не осталось ни одного человека. Потом, правда, говорили, что там кого-то забыли. Лично я в это не верю. Были сняты буквально все. Все мы ожидали сигналы о начале движения. И где-то в десятом часу (в девять с чем-то) вечера было приказано выходить. Выходили мы на фарах. Стали подаваться сплошные сигналы, заработали машины и конвой построился в походный ордер. Когда судно вытянулось из гавани, мы с Мишей Дудиным отправились в каюту, где в это время шла уже обычная «травля»: люди трепались и закусывали. Помнится, мы тогда что-то с ним съели и повалились спать. Коек на всех не хватило. В общем, мы обустраивались кое-как. Когда я проснулся, то посмотрел на часы. Я в то время носил часы, подаренные мне моим отцом. Они показывали второй час ночи. Тогда я решил сходить в гальюн. Возвращаясь оттуда по коридору к себе в каюту, я услышал, как прогрохотал взрыв. Сразу после этого погас свет. Нащупывая двери кают, я добрался, наконец, до своей каюты. В это время по корабельной трансляции прозвучал голос: «Никакой паники! Соблюдать спокойствие и оставаться на своих местах. Будет дан аварийный свет». И действительно, аварийный свет нам вскоре дали. В это время прогрохотал второй взрыв. Нам стало ясно, что наш корабль наскочил сначала на одну, потом на другую мину. Короче говоря, это была самая страшная ночь в моей жизни. После третьего взрыва мы разбрелись по всему кораблю. Мы с Мишей Дудиным все время держались вместе. Нам сунули в руки носилки, и мы какое-то время таскали из трюма раненых, где, между прочим, размещались бойцы моего батальона. И один, и другой борт судна оказались развороченными. «Иосиф Сталин» начал погружаться на дно. Но там работала система водонепроницаемых отсеков. У нас были задраены все отсеки, находившиеся ниже уровня воды. Так что воду не пустили в центральную часть. Впрочем, кормовая часть оказалась все-таки затопленной. Я имею в виду машину. Корабль заметно накренился. Мы с Дудиным стали на носилках эвакуировать раненых в кают-компании, где развернули что-то вроде «Скорой помощи». На «Иосифе Сталине», конечно, были врачи, служившие в разных частях. Всего же на судне находилось около шести тысяч пассажиров. Это был как арьергард. Можно сказать, последние бойцы, снятые с полуострова.
Четвертый взрыв оказался страшным и грохочущим. Создавалось такое впечатление, что корабль разорвался на части. Дудин затащил меня в каюту, где стояли наши винтовки в первом виде, и сказал: «Давай застрелимся! Я не хочу и не буду кормить рыб». И стал тянуть свои длинные ручищи к винтовке. Я ударил его по руке и сказал: «Нет, идем!». «Куда идем?» — спрашивал он меня. «Идем наверх!». В общем, я вытащил его из каюты. Нам удалось пробиться на верхнюю палубу. Ведь там были не просто задраены двери. Где-то что-то было распахнуто. Там же находилась толпа. Когда мы выбрались на верхнюю палубу, то она оказалась забитой людьми. Картина нам представилась следующая. Кто-то сверху с мостика строчит из автомата и, так сказать, расстреливает безумную ночь. Штормит. Не сильно, но все же ощущается качка. И такая кругом полутьма — луна где-то в туче то выглядывает, то нет. Я эту ночь так хорошо запомнил, что, кажется, будто все это происходило вчера. Это, повторюсь, была самая страшная ночь в моей жизни. Вдруг Мишка дернул меня за рукав и сказал: «Смотри!». Я заметил, что к борту «Иосифа Сталина» подошел тральщик. Борт нашего «Иосифа Сталина» стоял еще довольно высоко над водой. Тральщик же стоял низко. На него тут же посыпались наши люди. Причем пришвартовать тральщик к борту нашего корабля не представлялось никакой возможности, так как борт был накренен. Так как тральщик то прибивало волной, то он отбрасывал качели, то рассчитать прыжок оказывалось непросто. Можно было запросто попасть в воду между бортом «Сталина» и бортом тральщика.
