База у нас была своя, мы с надводниками практически не соприкасались нигде. Может, вы знали Лившеца, он на год старше меня, был старпомом на миноносце, так мы с ним познакомились на танцах, в 1943 году. Мы вступили в спор из-за одной дамы. Я ему говорю: «Мы с вами познакомились на танцах». — «Я помню, помню». Чуть не подрались, нормальное знакомство.
А дамы были из местных жителей или зенитчицы?
Нет, зенитчиц мы не знали никаких, местные дамы были со строительного завода. Судоремонтный — огромный завод, склады большие, тыл флота немножко был там, конструкторское бюро, народу много. Работниц на заводе было много.
Увольнительные, или как Вы жили в общежитии с флотским экипажем, выход в город контролировался?
Ну а как же, старпомом. После возвращения из похода жестко контролировалась дисциплина.
Он не позволял или наоборот: отработали — отдыхайте?
Всем было понятно, раз ты пришел из похода, значит, все в порядке, твоя часть отработала нормально, чего тебя задерживать, да и рвешься ли ты вообще куда-то пойти?
В Полярном не было особенных мест, куда можно пойти. Господа офицеры ходили в дом флота, в офицерский клуб, в кино. Мы там смотрели американские, английские фильмы: «Серенаду солнечной долины» увидел впервые, «Сестра его дворецкого», «Пожар в Чикаго». У нас в этом офицерском клубе играли пять или шесть человек — слухачи, ребята-музыканты, на аккордеоне играл Сашка, с ним играли в джазе в училище, так что я приходил: «Саня» и все. И там был, приезжал такой композитор Жарковский, «Прощайте скалистые горы» — это его музыка, он со слухачами долго занимался, но зато они подхватывали все, показали «Серенаду солнечной долины», все музыкальные композиции Глена Миллера — пожалуйста, танцуй. Шикарно и здорово.
Как воспринимались потери, когда лодка не возвращалась из похода?
Трудно передать, как воспринимались потери, трудно передать. Но Вы понимаете, конечно, уходили те ребята, которых мы знали прекрасно. У нас в нашей роте было два курса, наш курс и один курс старше. И только с нашей роты погибли: Боря Амбросимов, первый погиб, командир отделения, мною командовал, Павлов Жора, Голубев Вячеслав, Букин Коля, мои Донат Негушев, Борька Плешивцев, много народу, тяжело было.
И как-то поминали их или как вообще это было?
Ну, поминали, конечно. Три похода нашей лодки — десятый, одиннадцатый, двенадцатый походы. Перед десятым уходили, три лодки не вернулись, перед одиннадцатым походом три лодки не вернулись, перед двенадцатым походом четыре лодки не вернулись. Ну, а воевать кто будет?
Не было такого ощущения обреченности?
Нет, что Вы. Весело не было, конечно. Что сделаешь, а кто за тебя пойдет? Это очень тяжело. Причем погибали порой как вот Фисанович. Сбили англичане четыреста вторую лодку, там замечательный был командир, Каутский Александр Моисеевич, вот его сын Игорь Каутский до сих пор живой, тоже нашу топил, ну что ты сделаешь… А остальные, ну кто его знает. Мартынов, ой, много народу, всех не перечислишь, так это только одна рота.
Вы говорили, что награждали нормально, а за походы всем полагалось?
Нет, не всем, но меня отметили. Первый поход пришли, а мне комиссар говорит: «Ну, где твои кресты за Сталинград?» Я говорю: «Сергей Александрович, кресты, какие кресты — спасибо, шкура цела». Он говорит: «Правильно, все понятно». Тем более поход был успешный — Орден Отечественной войны второй степени.
Какие еще у Вас есть награды?
У меня семь орденов, шесть боевых, два ордена Отечества второй степени и четыре ордена Красной Звезды. Боевые медали за заслуги, за победу в Германии, за оборону Сталинграда дослали, когда я уже на Севере был, и за оборону Советского Заполярья. Есть остальные, но я просто не знаю всех. Есть еще и гражданские: один орденок, прежнее его название «Веселые ребята» — это знак почета, ну вот Морское собрание мне за заслуги поднесло крест.
Деньги платили?
